— Не плачь, котёнок, это всего лишь сказка! — попыталась успокоить девушку Македония, одновременно бросив на Агнес укоризненный взгляд. — Если хочешь, мы придумаем другой конец, более счастливый.
Однако вечер был испорчен, и вскоре все трое улеглись спать на циновках из осоки и камыша.
Казалось, что испорченная сказка о рыбаке и жемчужине расстроила Фортуну — и удача изменила беглянкам. На следующий день они были разбужены странным, неестественным светом; затем небеса разверзлись, и хлынул проливной дождь. Он не закончился к вечеру, не иссяк и через несколько дней. Вскоре Македония заболела — её свалил приступ лихорадки, вызванной, как они полагали, ядовитыми миазмами болота[114]. Состояние её всё ухудшалось, и женщины были вынуждены задержаться на одном из пустынных островков, где нашлась очередная хижина, пригодная для жилья. Здесь они могли укрыться от дождя и надеялись, что Македония оправится от болезни.
Однажды утром дождь немного утих, и Пелагия отправилась на берег, чтобы собрать и просушить пальмовые листья для растопки. Вскоре тяжёлые капли дождя ударили по лицу — временное затишье грозило смениться новой бурей. Загремел гром, Пелагия заторопилась, но вскоре с ужасом поняла, что помимо грома совсем близко от неё громко топает, храпит и фыркает какое-то большое животное. Окаменев от ужаса, девушка замерла на месте, боясь, что её выдаст бешеный стук сердца...
Камыши с треском развалились на две стороны, и прямо на Пелагию выскочил громадный буйвол. С лоснящейся морды капала пена, клочья жёсткой чёрной щетины стояли дыбом, зловеще изгибались мощные и острые рога, а крошечные глазки горели яростью.
Раздался оглушительный удар грома, совсем близко полыхнула молния — и Пелагия не выдержала. С громким криком она выронила собранные ветви и листья и кинулась бежать, однако буйвол, разъярившись ещё сильнее, кинулся за ней.
Буйволы довольно послушны в домашнем обиходе, но быстро дичают, попав в естественную среду. Вероятно, и эта тварь когда-то принадлежала крестьянской семье — но теперь она превратилась в дикое и неуправляемое животное.
У Пелагии не было ни единого шанса спастись. Через несколько мгновений буйвол настиг её. Страшные рога с лёгкостью сломали девушке спину, а затем буйвол растоптал Пелагию, превратив её тело в кровавые клочья.
Несколько часов спустя сестра Агнес нашла останки девушки. Она быстро пришла в себя — для монахини видеть мертвецов было делом привычным. Агнес похоронила Пелагию и даже воткнула на могиле грубый крест из ветвей — тех самых, что несчастная девочка так и не успела принести в хижину. Это было всё, что Агнес могла сделать для Пелагии. Бормоча молитвы, она вернулась в хижину, чтобы заботиться о Македонии.
Два дня спустя, несмотря на заботу Агнес, Македония умерла. Лишь перед смертью она пришла в себя и ясным, чистым голосом произнесла:
— Друг мой, сестра моя, прошу, исполни мою просьбу. Доберись до Константинополя и расскажи императрице Феодоре, что я любила её всем сердцем. Пусть она хоть иногда вспоминает свою Македонию. Я знаю, что прошу многого, но ты будешь щедро вознаграждена.
Македония в последний раз сжала пальцы Агнес — и тихо скончалась.
Любовь между женщинами — это мерзость, и Библия осуждает подобное, думала старая монахиня. Однако предсмертная просьба должна быть выполнена.
Ей было нечем вырыть могилу, и потому тело Македонии она оставила в импровизированной гробнице — той самой хижине, что служила им пристанищем. Помолившись за души своих подруг по несчастью, сестра Агнес села в лодку и отправилась на запад. Её вели лишь стальная воля и неукротимая вера...
ДВАДЦАТЬ ТРИ
Царь Царей свысока взирает на столь мелкие
приобретения [города Сирии] и на народы,
побеждённые его блистательным оружием;
римлян же среди них он почитает наименее грозными...
Сломленный Пруденций привёз известие о падении Антиохии и страшной резне — и это стало сокрушительным ударом для Юстиниана и Феодоры, хотя отреагировали на это они по-разному. После успехов Велизария в Африке и Италии Юстиниан стал считать римскую армию непобедимой, как во времена Траяна, и полагал, что он является его единственным и лучшим инструментом для выполнения Великого Плана. Кроме того, Юстиниан свято верил в то, что его План — это Божья воля. Однако капитуляция римского гарнизона в Бергее, а затем позорное бегство шести тысяч римских солдат из Антиохии — а ведь их в город отправил лично Юстиниан — посеяли в его душе страшные сомнения. Даже показное великодушие Хосро, собиравшегося построить для антиохийцев новый город, было ещё одним ударом по самолюбию императора и свидетельством персидского могущества. Внезапно ореол Божьего избранника, каковым мнил себя Юстиниан, померк — и вернулся его старинный демон: неуверенность в себе. За неуверенностью вернулся страх — что он всё-таки проклят, что расплатой за верность ему и его начинаниям стали сначала гибель Милана, а теперь — Антиохии.