Остановившись в шести шагах от Альвареса, Илона аккуратно положила сумочку на ближайший столик и раскрыла объятия.
— Иван, mon tres, tres cher![70] — воскликнула она, как всегда смешивая английский и французский. — Я не видеть вас одна… две недели! Теперь я вас видеть! Вы здесь!
— Ваше зрение редко подводит вас, мадам, — поклонился Альварес.
— Ах, Иван!
В обычае Илоны было обнимать каждого (независимо от пола) и целовать в обе щеки.
Хотя Альварес, уже не будучи комендантом, оставался безукоризненно вежливым, многими выходками Илоны он уже, очевидно, был сыт по горло. Когда она подбежала к нему, он напряг мускулы груди и живота. Илона налетела на него и, к своему изумлению, отскочила назад.
— Иван! — Надув губы, как обиженная девочка, Илона оперлась на стол и поправила шляпу. — Это неприятно! Это скверно! Я никогда вас не простить!
— Извините, графиня. Я немного не в себе.
— Никогда, никогда не простить… — Илона умолкла. Ее черные глаза медленно закатились под накрашенными ресницами; гортанный голос стал трагическим. — Я простить вас, бедный Иван! Я р-р-русская! Я плакать! Я смеяться! Никто не знает когда. Helas![71] Я прощать всех. Это мой слабость. — Илона опустила голову; ее массивные бриллиантовые серьги задрожали. Внезапно она увидела подошедшую к Альваресу Морин и снова взвизгнула. — Это, вероятно, тот самый очаровательный американский девушка, который прилететь вчера на аэроплан! Ah, mon enfant! Que vous etes chic! Que vous etes belle![72]
Илона опять раскрыла объятия, готовая прыгнуть.
Морин с первого взгляда ощутила к ней не только острую неприязнь, но и чувство страха, которое не могла объяснить. Но ей не о чем было беспокоиться. Подойдя к Илоне, Альварес положил руку на ее затылок, что любой наблюдатель, несомненно, счел бы выражением привязанности. Но его длинные сильные пальцы крепко стиснули шею Илоны.
— Мисс Холмс, — произнес он беспечным тоном, — позвольте представить вам графиню Щербацкую.
Можно было понять, почему Пола Бентли не ревновала Билла к Илоне. Но тот, кто принял бы Илону за дурочку, жестоко бы ошибся. Илона сразу поняла причину давления на ее затылок, хотя ничем этого не обнаружила.
— Как поживать, мисс Холмс? — любезно осведомилась она, протянув руку. — Позволить снова сказать, что я находить вас очаровательной.
— Благодарю вас. — Морин взяла большую руку и почти сразу отпустила ее.
Пальцы Альвареса расслабились. Илона расправила тяжелые плечи и опять взвизгнула.
— Совсем забыть! Мне тоже есть кого представить. Oh, pauvre moi,[73] моя сумочка! — Она обернулась. — Марк, cheri,[74] ты не принесешь мне сумочку?
Пресловутая сумочка лежала на столе в шести футах от нее. Но мужчина, стоявший позади, тут же подошел, с серьезным видом подобрал сумочку и вручил ее Илоне.
— Это мистер Марк Хэммонд, дорогая моя, — представила Илона. — Grand ecrivain americain! Grand…[75] — Она томно закатила черные глаза. — Grand savant de l'amour! Vous avez compris?[76]
Эта женщина, сердито подумала Морин, не стала бы подбирать кофейную чашку с одного края столика и ставить ее на другой. Она просто лентяйка.
Хотя это была правда, но, возможно, не вполне справедливо по отношению к Илоне. Имея достаточно денег всю жизнь, она ожидала услуг и принимала их. В Танжере нет ни подоходного налога, ни других налогов, за исключением двенадцати с половиной процента пошлины на любой импорт. Таким образом, можно ввозить и даже продавать с прибылью самые современные американские автомобили. Илона с ее деньгами жила как в раю.
На сей раз Морин импульсивно протянула руку Марку Хэммонду. Она была рада познакомиться с американским писателем, автором научно-популярных книг.
— Здравствуйте, мисс Холмс, — приятным голосом заговорил Хэммонд. — Боюсь, я должен опровергнуть оба комплимента Илоны Щербацкой. Я не очень хороший писатель и, безусловно, не… второй. Правда, хотел бы быть тем и другим.
— Уверена, что вы себя недооцениваете, мистер Хэммонд, — улыбнулась Морин.
Хэммонд криво усмехнулся в ответ. Подобно тому как от Илоны постоянно исходил аромат духов, вызывая странно возбуждающий эффект, Марк Хэммонд пребывал в ауре джина, нисколько не будучи пьяным. Выглядевший хрупким и сутулым, несмотря на приличный рост, Хэммонд в свои тридцать пять лет был почти лысым. Он обладал длинным носом, светлыми глазами и вообще — обликом бывалого путешественника. Одет он был так же неброско, как Альварес.
— Как поживаете, комендант? — спросил он, с удовольствием пожимая Альваресу руку. Его лоб иронически наморщился. — Мы знакомы… два или три года, не так ли? Интересно, когда вы рискнете назвать меня по имени.
Альварес засмеялся.
— Несомненно, это заинтересовало бы покойного доктора Фрейда,[77] — признал он не без смущения. — Но я не в состоянии это сделать, мистер Хэммонд.
— Однако, — заметил Хэммонд с мыслью о Поле, которая всегда не давала ему покоя, — вы называете по имени Билла Бентли.
— Его — да. Билл мой ближайший и, возможно, единственный друг.
— Но он англичанин, старина, а вы испанец.
— Я натурализовавшийся англичанин, — ответил Альварес, пожав плечами. — Возможно, поэтому у меня английские инстинкты. Я привык называть себя испанцем, как вы в вашей стране называете себя ирландцами, шотландцами, голландцами или немцами, хотя ваши деды и прадеды могли родиться на американской почве.
Илона яростно подергивала тройную нитку жемчуга на шее. Она не могла вынести ни минуты неучастия в разговоре.
— Ба! — воскликнула она. — Этот Билл Бентли. Я ненавидеть его! И все же… — Илона придала глазам томное выражение… — в некоторых отношениях он приятный. Но он англичанин, как вы говорите. Он не галантный! Не amoureux![78] Он не может выразить… сами знаете, что… даже когда учить вас трахать пистолетом!
— Что? — воскликнула Морин.
Илона драматическим жестом вытянула руку:
— Трах-трах-трах!
Слова и жесты Илоны часто выглядели двусмысленными, но ее это вполне устраивало. Она посещала вполне респектабельный танжерский пляж в купальном костюме, не скрывающем практически ничего. Хотя для подобных экспериментов у нее была совсем не подходящая фигура, она, по крайней мере, привлекала внимание. Уже давно, по причинам, оставшимся неизвестными, она уговорила Билла Бентли дать ей уроки стрельбы в цель из пистолета.
— Этот англичанин! — взвизгнула она. — Bon Dieu![79] Он говорит: «Черт возьми, женщина, целься в яблочко!» Или: «Незачем стрелять в человека, который менять мишени». Ба! Если бы это был француз… — Илона мечтательно вздохнула. — Un francais![80] Он бы шептать комплименты вам в ушко, и вы бы чувствовать себя женщиной. Если он показывать вам, как держать оружие, то трогать не только вашу руку, но и здесь, и здесь! И вы знаете, что он хотеть… делать то и это, comprenez?
Морин покосилась на Альвареса.
Когда он слышал острое словцо в ее присутствии, то бледнел под загаром и выглядел разгневанным. Морин испытывала одновременно восхищение и растерянность. Неужели Хуан не понимает, что она слышит ежедневно в десять раз худшее в офисах фирмы «Джоунс, Хауард и Рэмсботтом», да и сама использует те же слова в разговорах с друзьями?
Всего несколько минут назад он почтительно коснулся ее щеки. Теоретически, может быть, приятно, когда с тобой обращаются так, будто ты сделана из витражного стекла. Но Морин это не нравилось.
— А жена этот англичанин! — с отвращением воскликнула Илона.
Несмотря на свое добродушие, она ненавидела Полу Бентли, причем не только из-за ее хорошей фигуры, но и потому, что та отказывалась принимать ее всерьез.
— Полегче, Илона! — неожиданно резко сказал Хэммонд.
— Но я ничего против нее не говорить! — Илона шагнула назад, приложив драматическим жестом руку к сердцу. — Pauvre Марк! Как он ее любить! Но разве я не любить всех? Разве я не устраивать для всех вечеринки? — Маленькая девочка вновь надула губы. В ее глазах появились бы настоящие слезы, если бы она не боялась повредить тушь. — Я только говорить, что эта бедная Пола вульгарна. Вульгарна!