— Значит, эта свинья не хвасталась? — осведомился бывший комендант. — Меня это устраивает. Он знает свое дело?
— Да, и более того. Конечно, сейчас Колльер далеко не в лучшей форме, но он, что называется, «киллер». — Хэммонд вновь сделал паузу и посмотрел Альваресу прямо в глаза. — Комендант, вы отлично подготовлены, никогда не теряете равновесия, можете отлично работать правой и левой. Но…
— Я — любитель, а Колльер — профессионал? — предположил Альварес.
— В том-то и дело. Самый лучший любитель ни при каких обстоятельствах не выстоит перед опытным профессионалом.
— Возможно, вы не учли…
— Слушайте, приятель. Любитель не может вынести долгих утомительных схваток. В клинчах он старается сразу же разойтись с противником; он незнаком с инфайтингом… Я мог бы назвать вам дюжину причин, но все сводится к тому, что любителю не отразить по-настоящему тяжелых ударов.
— Спасибо за совет, мистер Хэммонд, — искренне поблагодарил Альварес. — А теперь, боюсь, мы должны вернуться к…
— Комендант, — прервал его Хэммонд, — это всего лишь дружеское предупреждение, но надеюсь, вы воспримете его всерьез. Держитесь подальше от Колльера. Он прикончит вас.
Последовала очередная пауза.
Хэммонд и Морин видели, как в лицо Альваресу бросилась кровь и на его висках вздулись голубые вены. Илона застыла как завороженная, с открытым ртом. Но постепенно лицо бывшего коменданта приобрело обычный цвет, и он заговорил резко, но вежливо:
— У нас на руках уголовное дело, мистер Хэммонд. Это моя вина — я позволил отвлечь себя. Сначала, нужно поймать нашего Колльера! Прошу меня извинить.
Марк Хэммонд с присущими ему хорошими манерами отвесил дежурный поклон в континентальном стиле. Но оживленность его спала. Серые глаза, которые могли быть острыми и пронзительными, несмотря на близорукость, казались безжизненными. Присев на стол рядом с Илоной, он словно представлял себе вереницу стаканов с джином.
Но Альварес был в отчаянном положении.
Морин знала, что он хочет подать какой-то сигнал Г. М., но не осмеливается даже обернуться. Любая связь между ним и пророком Хасаном эль-Муликом, якобы пребывающим в трансе, была бы слишком очевидной.
Однако Г. М. находился целиком в поле зрения Морин. Ее сердце бешено заколотилось, словно в такт с сердцем Альвареса, когда она увидела, что в его глазах мелькнула идея.
— Морин, дорогая моя… — начал он.
— Вы называть ее вашей дорогой? — восторженно взвизгнула Илона. — Encore de l’amour![83] Иван, cheri, я удивлена! До сих пор вы не ходить ни с кем, кроме уличных женщин. Я…
Альварес бросил на нее только один взгляд, но и этого было достаточно, чтобы заставить Илону Щербацкую замолчать.
— Морин, — заговорил он более громко, — вы не думаете, что мы должны сразу же позвонить полковнику Дюроку и убрать с дороги инспектора Мендосу, покуда он не принес еще большего вреда?
Голова пророка отрицательно качнулась, как будто во сне. Кисточка его зеленой фески, свисающая впереди, также качнулась влево и вправо, словно указывая на Хэммонда и Илону. Догадка Морин оказалась верной.
— Нет, Хуан, — ответила она. — Не думаю, чтобы дядя Генри хотел от нас этого. По крайней мере, сейчас. — И ее зеленые глаза скользнули к остальным.
— Хорошо. — Альварес кивнул. — Как я сказал мистеру Хэммонду, у нас на руках уголовное дело, и мы должны работать. Если вы извините нас…
Но Илона шагнула к нему, звякнув драгоценностями.
— Убрать с дороги моего Хосе? — воскликнула она. — Вы хотите наказать его?
— Черт возьми, мадам, чего еще вы ожидали?
Илона издала испуганный вопль.
— Grand Dieu![84] — воскликнула она, прижав руку к сердцу. — Хосе! Я предать его! Это ужасно!
Морин Холмс от ярости бросало в жар и в холод. Марк Хэммонд уже встал, положил конверт в карман и посмотрел на часы.
— Пошли, Илона, — устало промолвил он. — Нас ждали к пяти на вечеринке с коктейлями, а сейчас уже без четверти шесть.
— Чепуха, какие коктейли! — с презрением прошипела Илона, топнув ногой. — Я не пойду!
— Думаю, что пойдете, мадам, — заметил Альварес.
При обычных обстоятельствах лягающуюся и визжащую Илону пришлось бы силой волочить к двери — она была не из тех, кто понимает тонкий намек. Но Альварес всего лишь заломил ее правую руку за спину, что было достаточно болезненно, и без всякой суеты проводил ее к двери. Дрожащая от гнева Илона даже пикнуть не посмела, опасаясь, что он усилит давление.
Альварес распахнул дверь с такой силой, что наверху звякнул колокольчик.
— Можете сменить меня? — спросил он, указывая на руку Илоны за спиной.
— Да. — С проворством, удивительным для человека, редко работающего руками, Хэммонд перехватил у Альвареса руку Илоны, не переставая о чем-то думать. — Комендант, — сказал он, — существует только один тип любителя, способный победить Колльера в короткой схватке. Это громила, который может наносить удары не хуже самого Колльера. Пошли, Илона!
Издав восторженный визг при виде портшеза, чьи носильщики терпеливо ждали у витрины, Илона снова пришла в ярость, когда Хэммонд повел ее в сторону Грэнд-Сокко.
— Я графиня Щербацкая! — послышался ее прощальный вопль.
Мрачный Альварес вернулся в магазин, захлопнув дверь под аккомпанемент колокольчика, и направился к зеркальной нише. Казалось, он даже не видит Морин, которая ждала его с видом оскорбленного достоинства.
Вопрос с телефоном был решен. Достопочтенный Хасан эль-Мулик — превратившийся в сэра Генри Мерривейла, поскольку его феска съехала на ухо, — нашел современный аппарат и уже разговаривал глухим басом с полковником Дюроком. Разобрать хоть одно слово не представлялось возможным.
Альварес снова повернулся. Его лицо было усталым и изможденным. Он окинул взглядом разгромленный магазин. Месье Рене Топен всегда был славным человеком. Потихоньку достав из кармана еще один английский банкнот, Альварес положил его на расчищенный стол и двинулся дальше.
— Хуан! — резко окликнула Морин.
Альварес, вздрогнув, остановился. Его лицо просветлело.
— Морин! Я думал, вы ушли.
Морин вновь пришлось бороться с волнением.
— Вы хотели, чтобы я ушла?
— Нет!
— Тогда вы знали, что я здесь, не так ли? — Морин помедлила перед главным вопросом. — Скажите, эта ужасная женщина говорила правду?
— О чем именно?
— Ну… что вы общаетесь только с уличными женщинами?
— Ах это! — рассеянно отозвался Альварес. — Да, это правда.
Морин молчала, не понимая саму себя. Согласно всем правилам, ей следовало быть хотя бы немного расстроенной и шокированной. Но она внезапно осознала, что пришла бы в ярость, если бы Хуан Альварес оказывал внимание так называемым «порядочным девушкам».
Однако разговаривать с ним, когда он пребывал в таком настроении, было нелегко. Морин не осмеливалась к нему прикоснуться, словно его одежда была утыкана иголками и бритвенными лезвиями. В мрачном магазине слышалось только бормотание Г. М.
Альварес стоял спиной к вешалке с пахнувшими пылью костюмами, опираясь руками на стол и опустив голову.
— Пожалуйста, послушайте меня! — взмолилась Морин, чувствуя, что внутри у него бушует эмоциональная буря.
— Простите, — пробормотал Альварес. — Я предупреждал вас о моих настроениях. Как я ни стараюсь, но не могу с ними справиться. Я невозможен.
— Нет, — возразила Морин. — Вы просто несчастны. Из-за того, что мир не такой, каким был раньше, и из-за… Почему вы общаетесь с этими женщинами?
Хотя Альварес не поднял головы, она видела, как напряглись его челюстные мышцы. Но его речь даже теперь была слегка педантичной.
— Потому что я не хочу заниматься любовью под фальшивыми предлогами, — ответил он. — Лучше делать это с обычными шлюхами, чем лицемерить с теми, кого это может ранить. — Альварес повернулся к Морин. Теперь буря вырвалась наружу. — Я никогда не любил ни одну женщину, кроме вас! Во всех отношениях, кроме одного, вы способны свести с ума любого мужчину! — Как ни странно, его лицо оставалось мрачным. — Вы щедры — помните, как вы хотели помочь мне, считая меня бедняком? Вы преданная, чему свидетель сэр Генри. Вы умная. Вы романтичная. Но… — Он выпрямился. — Я видел вас раньше, с вашим бледным лицом, вашей стройной шеей, вашими зелеными глазами и черными волосами на витраже собора в Севилье! Я не религиозен, но помню этот витраж. Вы так же холодны и неприступны.