Декабрь 1960 г.
ПРОТИВОРЕЧИЕ И СВЕРХДЕТЕРМИНАЦИЯ (Заметки к исследованию)
У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо перевернуть ее, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно.
К. Маркс. Капитал. Послесловие ко 2–му изданию.
Посвящается Маргарите и Ги
В опубликованной некоторое время назад статье, посвященной молодому Марксу, я обратил внимание на двусмысленность понятия «переворачивания Гегеля». Мне представлялось, что если понимать это выражение в строгом смысле, то оно вполне подходит для описания мысли Фейербаха, который действительно «вновь ставит спекулятивную философию на ноги», — но лишь для того, чтобы извлечь из нее, в силу некой неумолимой логики, не что иное, как идеалистическую антропологию; и что оно не может применяться к Марксу, по крайней мере, к Марксу, вышедшему за пределы своей «антропологической» фазы развития.
Теперь я бы хотел сделать еще один шаг и выдвинуть тезис, что в известной фразе «У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо перевернуть ее, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно»[40] выражение «перевернуть» носит характер указания или даже метафоры и что оно создает не меньше проблем, чем разрешает.
Как, в самом деле, следует его понимать в применении к данному конкретному случаю? Речь здесь идет уже не о «переворачивании» Гегеля, т. е. о переворачивании спекулятивной философии как таковой. Благодаря «Немецкой идеологии» мы знаем, что эта операция лишена всякого смысла. Тому, кто стремится всего лишь перевернуть спекулятивную философию (для того чтобы извлечь из нее, например, материализм), придется вечно играть роль Прудона философии, роль ее бессознательного пленника, подобно тому как Прудон всегда оставался пленником буржуазной экономии. Теперь речь идет только о диалектике. Но когда Маркс пишет, что нужно «найти рациональное зерно в мистической оболочке спекулятивной философии», мы можем подумать, что рациональное зерно — это сама диалектика, а мистическая оболочка — спекулятивная философия… Именно это говорит Энгельс, когда он, используя освященные традицией понятия, различает метод и систему[41]. Итак, мы отбрасываем оболочку, т. е. мистическое облачение (спекулятивную философию), чтобы сохранить ценное зерно: диалектику. Между тем в той же самой фразе Маркс говорит, что вылущивание зерна и переворачивание диалектики — одно и то же. Но как такое извлечение зерна может быть переворачиванием? Другими словами, что же оказывается «перевернутым» благодаря этому извлечению рационального зерна?
Рассмотрим этот вопрос подробнее. Извлеченная из идеалистической оболочки диалектика становится «прямой противоположностью гегелевской диалектики». Значит ли это, что теперь она имеет дело уже не с перевернутым и сублимированным миром Гегеля, но применяется Марксом к реальному миру? Именно в этом смысле нужно понимать утверждение, что Гегель был первым, кто «во всеобъемлющей и сознательной форме изложил всеобщие формы диалектического движения». Поэтому следует позаимствовать у него диалектику, чтобы применить ее в исследовании жизни, а не Идеи. Тогда «переворачивание» было бы переворачиванием направления диалектического исследования. Но такое переворачивание направления оставило бы саму диалектику неизменной.
Между тем в упомянутой статье я, взяв в качестве примера развитие молодого Маркса, утверждал, что, строго говоря, заимствование диалектики в той форме, в которой она существует у Гегеля, не может не породить опасных двусмысленностей, поскольку возможность того, чтобы диалектика была заключена в системе Гегеля как зерно в оболочке, исключается самим принципом марксистской интерпретации любого идеологического феномена[42].
Действительно, невозможно думать, что гегелевская идеология не исказила саму сущность диалектики Гегеля, точнее говоря (поскольку такое «искажение» предполагает фикцию чистой диалектики, существующей до своего «искажения»), что простая операция «извлечения» каким — то чудом могла бы превратить гегелевскую диалектику в марксистскую.
Читая стремительные строки «Послесловия», можно заметить, что сам Маркс вполне осознавал эту трудность; нагромождение метафор, в особенности единственная в своем роде встреча «извлечения» и «переворачивания» несут в себе больше содержания, чем буквальный смысл Марксова текста; больше того, в других пассажах, чаще всего исчезающих в переводе Руа, это содержание проявляется со всей ясностью.
Достаточно внимательно прочитать немецкий текст, чтобы обнаружить, что мистическая оболочка — это отнюдь не спекулятивная философия, «мировоззрение» или «система», т. е. элемент, который считается внешним по отношению к методу (как можно было бы подумать, следуя букве более поздних комментариев Энгельса)[43]; нет, она относится к самой диалектике. Маркс говорит даже о «мистификации, которую диалектика претерпевает в руках Гегеля», он упоминает ее «мистифицирующую сторону» и «мистифицированную форму» (mystificierte Form) и противопоставляет ей рациональный облик (rationelle Gestalt) своей собственной диалектики. Трудно найти более ясное выражение той идеи, что мистическая оболочка — не что иное, как мистифицированная форма самой диалектики, т. е. не элемент, который для диалектики (как «системы») является относительно внешним, но элемент, который внутренне присущ гегелевской диалектике. Таким образом, для того, чтобы освободить ее, было бы недостаточно отделить ее от первого облачения (т. е. системы). Следовало освободить ее и от той второй оболочки, которая срослась с ее телом, которая является (не побоюсь этого выражения) ее собственной кожей, неотделимой от нее самой, которая является гегельянской вплоть до самых оснований (Grundlage). Но если это так, то следует сказать, что речь идет отнюдь не о безболезненном извлечении, что это мнимое «вылущивание рационального зерна» на деле является демистификацией, т. е. операцией, преобразующей то, что она извлекает.
Поэтому я думаю, что это метафорическое выражение («переворачивание» диалектики) ставит совсем не проблему природы объектов, к которым применяется один и тот же метод (мир идеи у Гегеля — реальный мир у Маркса), — но проблему природы диалектики как таковой, т. е. проблему ее специфических структур. Не проблему переворачивания направления диалектического исследования, но проблему преобразования диалектических структур. Вряд ли стоит указывать на то, что в первом случае тот факт, что диалектика оказывается внешней по отношению к своим возможным объектам, поднимает вопрос о применении метода, который является додиалектическим, и потому, строго говоря, лишен для Маркса всякого смысла. И напротив, вторая проблема ставит реальный вопрос, и трудно представить себе, что Маркс и его ученики в их теории и в их практике, в теории или в практике не дали конкретного ответа на этот вопрос.
40
К. Маркс, Послесловие ко 2–му изданию «Капитала». Я даю буквальный перевод текста первоначального немецкого издания. Перевод Молитора тоже опирается на этот текст (Ed. Costes, Le Capital, 1.1, p. XCV), хотя и не без некоторых фантазий. Что же касается перевода Руа, корректуры которого были проверены самим Марксом, то он ослабляет и упрощает текст, переводя, например, «die mystificierende Seite der Hegeischen Dialektik» как «мистическая сторона», — а порой и просто урезает текст. Пример: в оригинале мы читаем: «У него (Гегеля) она (диалектика) стоит на голове. Необходимо перевернуть ее, чтобы обнаружить рациональное зерно в мистической оболочке», в то время как Руа переводит: «У него она ходит на голове; достаточно поставить ее на ноги, чтобы найти для нее вполне разумный облик». Исчезли и зерно, и оболочка. Впрочем, следует сказать (и это соображение, возможно, не лишено известного интереса, хотя как знать?), что Маркс принял версию Руа как менее «трудный», если не менее двусмысленный текст, чем его собственный. Значит ли это, что он тем самым post factum признал существование трудностей, связанных с некоторыми выражениями, используемыми им в первоначальном тексте? Вот перевод наиболее важных пассажей немецкого текста:
«По своим основаниям (der Grundlage nach) мой диалектический метод не только отличен от гегелевского, но является его прямой противоположностью. Для Гегеля процесс мышления, который он под именем идеи даже превращает в самостоятельный субъект, есть демиург действительного, которое образует собой всего лишь его внешнее проявление. У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как перенесенное и переведенное в человеческую голову материальное.
Мистифицирующую сторону гегелевской диалектики я подверг критике почти тридцать лет назад, когда она еще была в моде… Поэтому я открыто признал себя учеником этого великого мыслителя и в главе о теории стоимости порой даже кокетничал с присущим ему способом выражаться. Мистификация, которую диалектика претерпевает в руках Гегеля, отнюдь не отменяет того факта, что он впервые во всеобъемлющей и сознательной форме изложил (darstellen) ее всеобщие формы движения. У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо перевернуть ее, чтобы вскрыть под мистической оболочкой (mystische Huile) рациональное зерно (Kern).»
«В своей мистифицированной форме диалектика стала немецкой модой, поскольку казалось, будто она преображает (verklàren, transfigurer) существующее. В своем рациональном облике (Gestalt) она вызывает раздражение и ужас буржуазии… поскольку в позитивное понимание существующего (Bestehende) она включает и понимание его отрицания, его необходимого разрушения, и всякую зрелую (gewordne) форму схватывает в потоке движения, а значит — и с ее преходящей стороны, она ничего не принимает на веру (sich durch nichts imponieren làsst) и по самой своей сути является критической и революционной».
(Цитаты даны в авторском переводе. Русский перевод см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 21–22. — Прим. ред.)
42
О «зерне» см. у Гегеля, речь идет о великих людях: «Их следует называть героями, поскольку они черпали свои цели и свое призвание не просто из спокойного, упорядоченного, освященного существующею системою хода вещей, а из источника, содержание которого было скрыто и недоразвилось до наличного бытия; из внутреннего духа, который еще находится под землей и стучится во внешний мир, как в скорлупу, разбивая ее, так как этот дух является иным ядром, а не ядром, заключенным в этой оболочке». (Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 1993, с. 82) Здесь мы встречаемся с интересным вариантом в долгой истории зерна, оболочки и сердцевины. Оболочка здесь играет роль корки, содержащей в себе ядро зерна, оболочка есть внешнее, а ядро — внутреннее. Ядро (новый принцип) в конце концов разрывает старую оболочку, которая ему уже не подходит (она была оболочкой прежнего ядра); оно нуждается в оболочке, которая была бы его собственной: в новых политических и социальных формах и т. д. Позднее у нас еще будет повод вспомнить об этом тексте, когда пойдет речь о гегелевской диалектике истории.
43
См. «Фейербах» Энгельса. Разумеется, не стоит понимать буквально все формулировки текста, который, с одной стороны, был написан так, чтобы быть доступным для широких народных масс и поэтому — Энгельс не скрывает этого — достаточно схематичен, текста, автором которого, с другой стороны, был человек, за сорок лет до этого переживший великое интеллектуальное приключение, открытие исторического материализма, и поэтому сам прошедший через ряд форм философского сознания, историю которых он теперь пытается в общих чертах описать. В самом деле, в этом тексте мы находим примечательную критику идеологии Фейербаха (Энгельс ясно видит, что «и природа и человек остаются у него только словами». См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 299), а также удачную и точную характеристику отношений между марксизмом и гегельянством. Так, Энгельс отмечает (и это, как мне кажется, имеет фундаментальное значение) чрезвычайную силу критики Гегеля в адрес Канта и прямо заявляет, что «диалектический метод в его гегелевской форме был непригоден» (с. 301). Еще один фундаментальный тезис: развитие философии не является философским; именно «практические необходимости» их религиозной и политической борьбы заставили младогегельянцев встать в оппозицию к «системе» Гегеля (с. 280); именно развитие наук и промышленности производит перевороты в философских идеях (с. 285). Отметим также признание факта глубокого влияния Фейербаха на «Святое семейство» (с. 281) и т. д. И тем не менее тот же самый текст содержит формулировки, которые при буквальном прочтении заводят нас в тупик. Так, тема «переворачивания» приобретает здесь столь значительный вес, что вдохновляет Энгельса на следующее, надо признать, совершенно логичное заключение: «В гегелевской системе дело дошло, наконец, до того, что она и по методу и по содержанию представляет собой лишь идеалистически на голову поставленный материализм» (с. 285). Если идея переворачивания Гегеля в марксизме действительно основательна, то тогда и сам Гегель, в свою очередь, с самого начала должен быть перевернутым материалистом: из двух отрицаний получается одно утверждение. Прочитав еще несколько страниц, мы понимаем (с. 302), что гегелевскую диалектику невозможно использовать в ее гегелевской форме именно потому, что она стоит на голове (основой является идея, а не реальное): «Таким образом, диалектика понятий сама становилась лишь сознательным отражением диалектического движения действительного мира. Вместе с этим гегелевская диалектика была перевернута, а лучше сказать — вновь поставлена на ноги, так как прежде она стояла на голове». Эти формулировки, разумеется, не претендуют на абсолютную точность, но именно поэтому они способны очертить место той трудности, о которой шла речь. Отметим еще одно примечательное утверждение, касающееся необходимости, вынуждающей любого философа создавать систему (с. 276: Гегель «вынужден был строить систему, а философская система, по установившемуся порядку, должна была завершиться абсолютной истиной того или иного рода»), необходимость, корнем имеющая «непреходящую потребность человеческого духа в преодолении всех противоречий» (с. 278); и еще одно утверждение, объясняющее ограниченность материализма Фейербаха жизнью в деревне и связанными с нею одичанием и уединением (с. 288).