— Как и ожидалось, с ней все в порядке.
— Как ожидалось? — недоуменно переспросил тот.
Доктор открыл было рот, но я его опередила:
— Это из-за голода, не правда ли, мсье?
Доктор, вскинув брови, снова повернулся, проницательно изучая мое лицо:
— Да, из-за голода. И сколько времени мадам ничего не ела?
— Где-то день. Я была в дороге. — Не сумев припомнить французское слово для «путешествия», я изобразила его шагающими по дивану пальцами, и врач понимающе кивнул.
— Ей требуется поесть, — сказал он, вновь обратив взгляд на Джулиана, — и отдохнуть.
— Что ж, вполне логично, — сказал Уорвик по-английски и вопросительно уставился на меня: — Так где в этом городке живут ваши друзья?
— Видите ли, боюсь, таковых у меня просто нет, — ответила я. — Но мне уже совсем хорошо. Я просто переутомилась в пути, только и всего, и я премного благодарна вам обоим за заботу. Но могу ли я, прежде чем уйти, побеседовать с капитаном Эшфордом наедине?
Они переглянулись.
— Да, разумеется, — молвил Джулиан. — Может… Но ведь вам необходимо подкрепиться. — Он глянул на Уорвика. — Что же я не отвел ее позавтракать в «Кошку»? Они ведь наверняка уже открылись.
— Ты это серьезно, Эшфорд? Она ведь может быть кем угодно! Может…
— Прошу прощения… — Я поднялась, всем своим видом являя гордое достоинство: длинная шея, прямая осанка, плечи разведены. — Я вовсе не желала злоупотреблять вашей добротой. Мне лишь нужно перемолвиться парой слов с капитаном Эшфордом, и я тронусь в путь.
— Уорвик, ты болван, — буркнул Джулиан, вскочивший на ноги в то же мгновение, как я оторвалась от дивана. — Она совершенно благовоспитанная девушка, ты и сам это ясно видишь. Война всем нам создает трудности и неудобства, и как раз тебе-то следовало бы проявить чуточку больше гуманности, нежели кому другому. Лично я теперь желаю убедиться, что эта девушка будет обеспечена приличным завтраком и пристойным жильем.
— В самом деле, Уорвик, — подал голос Гамильтон. Все это время он застенчиво, роняя с плаща крупные капли влаги, стоял в стороне, с настороженностью и в то же время сочувствием на лице следя за их перепалкой. — Я тоже не вижу ни малейших поводов для подозрений. Эшфорд пытается лишь обойтись с этой бедняжкой как настоящий джентльмен. — Последнее слово он особенно заметно прогнусавил, вообще выделяясь из друзей сильным носовым акцентом.
— Что ж, отлично, — сказал Уорвик Джулиану, демонстративно меня игнорируя. — Не забывай только, что с десяти утра у нас по плану Макгрегор с Коллинзом.
— Уверяю тебя, я надолго не задержусь.
Джулиан повернулся к доктору, который с выжидающим видом стоял на прежнем месте, и о чем-то спросил его приглушенным голосом.
— Прошу вас, — торопливо сказала я и потянулась за плащом. — Я вовсе не так нуждаюсь…
Однако Джулиан уже решительно вложил что-то в ладонь медика, после чего подхватил наши плащи и повел меня к выходу — мимо Гамильтона, почтительно отступившего на шаг, и мимо Уорвика, вонзившегося в меня злобным взглядом. Я ответила ему тем же. После трех лет на Уолл-стрит уж я-то умела изобразить железный альфа-взгляд.
Определенно, Джеффри Уорвик меня невзлюбил.
Хотя, впрочем, я и никогда ему не нравилась.
ГЛАВА 3
Дом Джулиана оказался не совсем тем особняком, что я ожидала увидеть. В беспощадной арифметике манхэттеновской недвижимости люди обычно покупают лучшее из того, что могут себе позволить. Иерархия собственности стоит точнехонько в один ряд с иерархией благосостояния. И легендарный инвестор с Уолл-стрит должен был бы обитать на самой что ни на есть вершине — в просторном жемчужно-белом здании в двух шагах от Пятой авеню, возможно, даже с бильярдной и отдельным входом для прислуги, или занимать этаж-другой, с зимним садом и живописными гротами где-нибудь на самом верху роскошных апартаментов на Парк-авеню.
Дом Лоуренса не являл собой ничего подобного. Находился он посередине между Мэдисон- и Парк-авеню, на тихой улочке, обсаженной деревьями, ничем не выделяющийся и никому не известный. С виду он был в точности как соседние дома: двадцать с лишним футов в ширину, с плавными линиями в стиле греческого возрождения,[23] наполовину облицованный известняком, наполовину — кирпичной кладкой. Перед парадной дверью — крылечко в три ступени. На притолоке — табличка с вырезанным номером «52».
Я подняла руку, чтобы нажать на звонок, — и замерла. Сквозь стены до меня как будто донеслись звуки фортепиано — какая-то очень знакомая, переливчатая, оживленная и немного грустная мелодия. Шопен?
23