Д-р Ричард Г. Холландер, почетный профессор истории Гарвардского университета, опубликовал множество книг и статей на тему о Первой мировой войне и ее широких последствиях…»
Я закрыла книгу и осторожно положила на кровать.
«Большей частью мы жили в Лондоне, отец много занимался политикой», — тут же припомнилось мне.
«А потом я пошел в армию… На тот момент мне представлялось это вполне естественным. Дух приключений, волнение крови…»
«Нет, не в Ираке. Это было уже после моей службы».
И этот шрам на руке… И тот выскочивший на тротуар незнакомец, выкрикнувший, точно безумный: «Ей-богу, Эшфорд!»
«Тело его, однако, так и не было доставлено на родину».
Почувствовав, что все мое тело охватывает дрожь, я поднялась и заходила по комнате, стараясь рассуждать хладнокровно. Несомненно, этому существовало логическое объяснение. Капитан Джулиан Эшфорд погиб на Западном фронте в 1916 году. Это и раньше было мне известно как одна из мелких исторических подробностей, которые узнаешь в старших классах и вскоре благополучно забываешь. Если не ошибаюсь, стихотворение «За морем» входило в программу выпускного экзамена по литературе. «Найти общие черты и различия с Dulce et Decorum Est».[42] Так что, конечно же — естественно! — я никак не могла провести минувшую ночь в объятиях его создателя! Это же просто смешно и нелепо!
Еще может, с его потрясающим внучатым племянником, но уж точно не с ним.
Мало того, утром у нас случился еще и своего рода «секс по телефону». Боже!
Беспорядочно блуждающий в попытке отвлечься взгляд наткнулся на листок из блокнота, оставшийся лежать возле кровати, куда я откинула послание, прочитав поутру. Даже отсюда, с нескольких футов, я различала изящную черную вязь почерка Джулиана. Его весьма необычного почерка… Который вполне можно было бы назвать анахроничным…
Я медленно приблизилась к записке, подняла с пола. Потом села на кровать, взяла в руки книгу профессора Холландера и пролистнула, добравшись до вкладки с фотографиями в середине. Я старалась не рассматривать глядящие с фото лица. Мне и правда не очень-то было интересно, как выглядела эта Флоренс Гамильтон. Наверняка была красивой. В книге оказалось по меньшей мере два десятка белых глянцевых страниц с иллюстрациями: с портретами, фотоснимками, газетными вырезками. Со всевозможными осязаемыми осколками жизни известного человека.
И наконец, на последней странице я обнаружила то, что рассчитывала увидеть: копию письма. Мой взгляд тут же упал на подпись к иллюстрации: «Послание, отправленное Эшфордом леди Честертон 25 марта 1916 года перед выходом в ночной рейд. Последнее известное письмо Эшфорда».
У меня задрожали пальцы, да так, что я с трудом смогла устойчиво удержать блокнотный листок рядом с книжной страницей. Я внимательно переводила взгляд с одного послания на другое, сопоставляя торопливый почерк оставленной мне записки и ровные строчки письма к леди Честертон.
Сперва я даже вздохнула с облегчением. Оба почерка казались похожими, однако не идентичными. Строчки, выведенные рукой постарше, были менее изящными и даже грубоватыми в сравнении с письмом двадцатилетнего корреспондента.
И все-таки чем дольше я на них смотрела, тем беспокойнее мне становилось. У обоих образцов был одинаковый нажим, одинаковые росчерки, одинаковая легкость. И оба имели одинаковый наклон — какой-то непривычный и не совсем правильный.
Как будто начертавшие эти послания оба были левши.
А отдельные буквы — «F», «Y», заглавная «I» — выглядели просто идентичными.
Словно тот, кто оставил мне записку, являлся этакой взрослой версией того юноши из книги.
Или, может, некто двадцать лет своей жизни писал левой рукой, а вовсе не осваивал этот навык после, скажем, серьезного повреждения правой.
Выронив книгу и записку, я понеслась в ванную, где меня жутким образом вывернуло в унитаз.
42