Против татарского стана – небольшой островок, отделенный от берега полосой быстротекущей воды. Большой шатер алеет, полощется на ветру бунчук [66] из хвоста рыжей кобылы – знак ханского достоинства. Неужели сам Ибак тут?
От островка к судовому каравану спешит лодка. Одна только лодка, и вооруженных людей на лодке не видно – цветастые халаты, нарядные шапки с меховой опушкой.
Князь Курбский, успевший облачиться в полный боевой доспех, разочарованно отвернулся. Похоже, испугался хан Ибак, послов шлет, а войско на берегу просто так, для устрашения.
На корму насада поднялся высокий толстый татарин. Смуглое скуластое лицо расплылось улыбкой, на поясе нет сабли, только кривой нож болтается. А нож для татарина не оружие, с ножом татарин даже во сне не расстается. С миром, значит, пришли…
Шаман лезет через борт – в высоком колпаке, в халате, увешанном лисьими хвостами и разноцветными ленточками, ларец какой-то в руках. Толмач с рыжей тощей бороденкой, похоже, не из татар – лицо узкое, бледное, нос крючковатый. Одет толмач бедно, ступает робко.
А у толстого татарина цепь золотая на шее, перстни, халат горностаевым мехом оторочен, сразу видно – знатный человек, посол.
Посол Ибака почтительно склонился перед князем Федором Семеновичем Курбским (Салтык только усмехнулся про себя – опять князя за единовластного воеводу приняли, вот что значит величие в облике!):
– Великий хан Ибак спрашивает: пошто такая большая рать в его землю вошла? – Толмач старательно переводил, робко поглядывая то на посла, то на грозного русского воеводу, и в его бесцветном пересказе торжественная речь посла звучала просительно, приниженно. – Государь ваш Иван Васильевич отпустил меня, посла Чумгура, из Москвы с честью и подарками и мир утвердил между нашими народами. Если недовольны чем русские воеводы, пусть скажут Карачи Абдулу, и слова их будут выслушаны с благорасположением. Устами Карачи Абдула сам хан Ибак будет говорить: что скажет Карачи – сам хан то сказал. Хан Ибак не хочет войны!
– А войско зачем собрал? – хмуро спросил Курбский, ткнув пальцем в сторону татарского стана.
Посол Чумгур хитренько прищурился:
– Татары степные люди, дикие люди. Никогда не видели таких больших и красивых лодок, посмотреть захотели, сами пришли. Но Карачи Абдул скажет им, и они мирно уйдут в свои юрты. Карачи ждет русского воеводу в шатре. Ни один волос не упадет с головы воеводы, в том я поклянусь на ноже, верном стороже в ночи, а этот слуга богов – на священном камне…
Шаман откинул крышку ларца. На красном сукне лежал какой-то бурый камень, похожий на приржавевшее пищальное ядро.
Но князь Курбский отклонил языческие клятвы. Пусть лучше сам высокородный посол останется на судне, а к Карачи поедет славный воевода Иван Иванович Салтык. И шаман с толмачом пусть тоже с ним едут. С послом же Чумгуром, удостоенным чести видеть великого государя Ивана Васильевича, у него, князя, будет дружеская беседа и пированье. Вернется Салтык – и отпустят посла Чумгура с честью.
– Уста Салтыка – мои уста! – добавил князь.
Чумгур с достоинством поблагодарил за гостеприимство, выразил радость по поводу предстоящей дружеской беседы с князем, хотя, конечно, догадался нехристь, что оставляют его заложником. Сам предложил Салтыку спуститься в татарскую лодку, соблазняя мягкими подушками и опахалом, которое отгонит полуденный зной от лица благородного мужа. Но Салтык отклонил приглашение и поплыл к острову на ушкуе, ощетинившемся пищалями и ручницами. С ним были сотник Федор Брех, священник Арсений, московские дети боярские, даже на веслах сидели москвичи, сменившие прежних гребцов.
Князь Курбский навязал в провожатые своего телохранителя Тимошку Лошака, сказал: «Пусть попугает татар!» И верно, толмач, шаман только на Тимошку и глядели, почтительно цокали: «Сильно большой богатырь!»
Карачи Абдул – хилый безбородый старикашка в огромной чалме, с золотой чернильницей у пояса – встретил Салтыка упреками. Зачем русские воины сожгли городки тавдинских беков и побили воинов? Зачем суда с пушками идут по татарской реке Тоболу? Хан Ибак удивляется, ведь он дружбой с московским государем дорожит и желает жить с ним мирно…
Тут Салтык все и выложил: и про вогуличей, которых тюменцы примучивают, и про казанские дела, и про ногаев.
Карачи Абдул против очевидного спорить не стал, сказал:
– Наверно, хана Ибака обманули недобрые советники. Хан Ибак недобрых советников прогонит. Но русские лодки пусть уходят с Тобола. Воины недовольны. Как удержать их от войны, если русские лодки не уйдут? А хан Ибак войны не хочет, у него с вашим государем Иваном мир.