Резкий голос крестьянского предводителя среди внезапно водворившейся в зале тишины не дал декану как следует разобраться в своих впечатлениях. Якоб Кель, приземистый и коренастый человек, славился во всем франконском войске своею грубостью. У него был низкий сдавленный лоб — верный признак упорства. Эго упорство, побочный отпрыск силы воли, грубость и мощный голос снискали ему уважение среди крестьян. Он не стал церемониться с послами и, даже не удостоив рыцарей взглядом, отрывисто сказал:
— Ну, господин декан, выкладывайте, что там у вас. Только покороче. Возиться с вами нам недосуг.
— Я буду краток. Мне это нетрудно, — сказал, поднявшись, декан. — Мое одеяние говорит о моей миссии. Я несу мир. Когда в воскресение милосердия господня[118] его преосвященство вознамерился выехать в город на открытие конгресса, мы в Мариенберге сочли нашим священным долгом предостеречь его об опасности, которой он, возможно, подвергался, но он возразил, что совесть его чиста и что он никогда не давал своим подданным даже малейшего повода к неудовольствию. Напротив, движимый милосердием, он по мере своих сил старался смягчить их тяготы.
— О-го-го! — раздался негодующий ропот, а Ганс Лемингер, цирюльник, закричал:
— Милосердие! Его милосердие мы испытываем всю жизнь на своей шкуре! Не выпусти мы его тогда из города, он давно бы принял все наши условия, и дело с концом!
— Попридержи-ка язык, сделай милость! — прикрикнул на него Якоб Кель, и декан фон Гуттенберг продолжал:
Это милосердие, христианское сострадание к вам, заблудшим овцам стада христова, и привело нас сюда. Мы стремимся к миру и согласию. Гарнизон замка нашей присноблагодатной девы Марии готов принять на свой страх «Двенадцать статей» в убеждении, что наш милостивый господин, епископ Конрад, даст на то свое соизволение. Но нам нужен некоторый срок, чтобы узнать, какова его воля. Если же в будущем воспоследует преобразование государственного строя, то и мы не останемся в стороне.
Ропот изумления прокатился по залу.
— Вижу лисий хвост! — шепнул Мецлер из Бретгейма своему соседу. Между тем декан, сияя добродушием, сел на свое место.
— Гляди на Флориана Гейера, как он теребит свои усы. Знаю я эту его повадку. Увидишь, как он наступит лисе на хвост.
— Полагаю, что условия следует принять, поскольку они нам выгодны, — заговорил Гец фон Берлихинген, только что усиленно убеждавший в чем-то Якоба Келя. — Если гарнизон Мариенберга присягнет «Двенадцати статьям», мы без кровопролития достигнем цели и замок станет надежным оплотом нашего дела.
— Таково и мое мнение, — поддержал его Кель и во всю мощь своих богатырских легких загремел: — Так примем условия, братья?
— К чему такая поспешность? — спросил Флориан Гейер. Он догадывался, почему Гец с такой готовностью шел на предложение декана: «Железной руке» не терпелось ударить по своему заклятому врагу, епископу Бамбергскому, с которым он давно враждовал и тягался в имперском суде. Теперь, воспользовавшись огромными силами крестьян, он мог бы наконец утолить свое горевшее жаждой мести сердце. Вождь Черной рати понимал также, что, добиваясь отсрочки для получения согласия епископа, декан стремился лишь выиграть время. Как опытный военачальник, Гейер прекрасно понимал, сколь опасным и даже гибельным для крестьянских войск может оказаться длительное бездействие под стенами Фрауенберга. И он решил дать незадачливым защитникам Геца решительный отпор.
— Внизу, на монастырском дворе, я видел древнюю гробницу с четырьмя чашами по углам. Должно быть, и вы обратили на нее свое внимание. В ней покоится прах нашего славного миннезингера Вальтера фон дер Фогельвейде[119]. Перед смертью он оставил собору дар, завещав ему каждое утро наполнять эти чаши кормом для птиц. Но святые отцы вспомнили, что хотя птицы не сеют и не жнут, но, как сказано в священном писании, сам господь заботится об их хлебе насущном, и решили употребить сей дар на поддержание своей бренной плоти.
119
Вальтер фон дер Фогельвейде (1170–1230) — один из наиболее значительных и популярных немецких миннезингеров; потомок обедневшего рыцарского рода; начал с воспевания «высокой» рыцарской любви. Позднейшая его лирика близка народной песенной лирике. Был также выдающимся политическим поэтом своего времени, решительно выступал на стороне императора против папского Рима.