– Извини, дорогой, ко мне пришли, – перебил его Георгиадис, потеряв терпение.
– Если бы американцы захотели, кто тогда посчитался бы с англичанами? – вопил Фармакис, боясь, что сват бросит трубку. – Не можете ли вы нажать на американцев?
– Сегодня главное – это кипрский вопрос, и они могут настоять на своем… Позвони мне вечерком.
Последняя фраза окончательно вывела из себя Фармакиса.
– Если ты не уладишь это дело, больше на мои деньги не рассчитывай, – вырвалось у него невольно.
– Как вы сказали? – раздался удивленный голос на другом конце провода. – Значит, господин Фармакис, нам нечего больше рассчитывать на сторонников моей партии? – холодно спросил Георгиадис, особо подчеркнув слово «сторонников».
– Извините ради бога, господин председатель. Я не это имел в виду, – пробормотал Фармакис, но Георгиадио не ожидая ответа, повесил трубку. – Алло, алло, – кричал он.
Фармакис походил немного по комнате. Почувствовал какую-то тяжесть в желудке. Громко рыгнул. В его столе лежало четыре неоплаченных векселя Георгиадиса. Ничего не стоило добиться конфискации его имущества. Вождь независимых сейчас как никогда казался Фармакису лишь Достойным насмешки. Пытаясь хоть чуть успокоиться, он лег на диван.
– Другого пути нет. Ни одному греческому предприятию не избежать этого. Я возьму в компанию американскую фирму.
Встав с дивана, он еще раз рыгнул.
Глава вторая
Старые тополя, обрамлявшие пустынную дорогу в Кифисию, купались в лучах закатного солнца. Алекос шел быстрым шагом, рассеянно глядя на отцветший жасмин, скрывавший ограды, на гигантские сосны в парках, на опущенные жалюзи в домах, которые казались необитаемыми. Красивые виды, тишина, воздух, напоенный ароматом сосен, к которому примешивался тяжелый, удушливый запах гнили, богатые люди, беззаботные и счастливые (он чувствовал их присутствие, хоть и не видел их), волшебство заката – все это умиротворяло Алекоса.
Поравнявшись с виллой Фармакиса, он перепрыгнул через узкую канавку, тянувшуюся по обочине дороги, и подошел к ограде. Несколько минут его взгляд блуждал до деревьям с засохшими листьями, по партеру, по мрачному фасаду дома с опущенными жалюзи. Его охватило то странное волнение, какое чувствует взрослый человек, очутившись в местах, напоминающих ему детство. И сегодня опять, как и тогда, когда впервые после ссылки он появился на вилле, усадьба показалась ему не такой огромной, как он представлял. Даже старая сосна у веранды словно стала ниже.
Несколько раз в год мать приводила его к крестной. Она будила его на заре, мыла, наряжала в красивый костюмчик, специально для этого случая выстиранный и отглаженный. Когда она причесывала Алекоса, доставив его между своих колен, то наставляла его, нахмурив брови: «Смотри, будь умницей, не кидайся камнями. Поцелуй руку У госпожи Эмилии. Когда с тобой заговорит, не молчи как немой, не чешись и не нагибай голову, словно козел…» Целый день мальчик играл в усадьбе. А вечером, зачарованный чудесами этого сказочного мира, возвращался в бедный домик рабочего поселка.
В дальнем углу около забора, под большим гранатовым деревом, у него и Элли был устроен тайник. Дочь Фармакиса, тоненькая, гибкая девочка, которая была на два года моложе Алекоса, взбиралась за ним на деревья, бегала так же быстро, как он, и подбивала его на всякие «героические подвиги», порой плохо кончавшиеся. Однажды Алекос чуть не утонул, спускаясь по трубе в колодец. На веранде мадам Ортанс занималась со старшим сыном Фармакиса.
– Répétez le, Georges,[21] – раздавался голос сухопарой француженки.
А он повторял, как попутай:
– Nous avons, vous avez, ils ont.[22]
В то время в высшем обществе французский язык еще не был вытеснен английским. Долговязого нескладного Георгоса одевали в матроску и бдительно следили, чтобы он не выпачкался. Если отец видел, что он кувыркается на земле с младшим братишкой, то раздраженно говорил? «Георгос, неужели тебе не стыдно играть с малышом?» Родители часто заблуждаются, прежде времени считая своих детей взрослыми. В доме постоянно раздавался крик:
– Нельзя, Георгос, как тебе не стыдно!
И мальчик смотрел е. презрением, а может быть, даже с завистью на маленького. Никоса, возившегося у нор няни. А если Никос случайно притрагивался к книгам старшего брата, тот набрасывался на него, вопя: