12
В Ханской роще, за Уралом-рекою, где любило на отдыхе распивать чаи благолепное мещанство, назначена была маевка. Накануне Габдулла виделся с Хикматом, и они решили, что встретятся там днем. Поэтому с утра он не спешил — в тишине хорошо писалось.
Неожиданно явился Камиль. Шальной, подумал Габдулла, с утра ему не сидится.
— А что на улицах! Весь город валом валит на Большую Михайловскую.
— Ученые медведи танцуют?
— Если бы так!.. — вздохнул Камиль.
О чем-то он осторожно умалчивал. Но не утерпел и стал рассказывать: к Мутыйгулле-хазрету приходил жандарм и советовал последить за шакирдами, чтобы не бежали на сборище крамольников. Предупредили и Камиля, владельца типографии. Ералаш какой-то, отчаивался Камиль, на улицах казаки… типографские, конечно, не будут сидеть дома, а спросят с меня. Лавочники шушукаются и грозят навести порядок, если рабочие вздумают бунтовать.
Они вышли со двора, и сразу — шум, пестрое мельтешение, шорохи, голоса движущейся толпы, пыль. Некто в камзоле и тюбетейке, расшитой жемчугом, говорил своим спутникам:
— Джемагат, нет спору, мирная манифестация необходима. Только нам, мусульманам, надо устроить ее отдельно.
Городовой на углу, зевая, громко клацнул зубами. Господин в камзоле сник до шепота.
Голоса:
— Мир осудит — и бог не рассудит.
— Не мир, а сборище шпаны.
— Религиозный реформатор…
— А по-моему, старик одряхлел.
Голоса:
— Только благодаря исламу арабы в девятом…
— Сейчас двадцатый век, эфенди.
— Разногласия внутри нации погубят ее…
— Бог неотделим от природы…
— Так надевайте тач и хирку[10].
Пожилые горожане идут, будто прогуляться только вышли.
— Пантагрануэлизм…
— Способность к созерцанию утрачена, милый.
— Мельтешения много-с.
Чем ближе к женской гимназии, тем вязче людская масса, тем напряженнее.
— Пусть! — нервничал господин в канотье. — Господа, я говорю, пусть торжествует охлократия. Я пойду в ассенизаторы и буду глубоко их презирать!
— Реформистский социализм…
— К черту!
— Постепенное, планомерное…
— Вынуждены силе противопоставить силу…
— Глубина и мудрость непротивления…
— Просвещенный монарх…
— Ха-ха, жандарм с философского!
Габдулла почти сразу же потерял из виду Камиля и теперь наугад протискивался в толпе, надеясь теперь уже случайно увидеть Хикмата. Тот сам нашел Габдуллу и, крепко прихватив за рукав, потащил к тротуару.
— Я забыл сказать, что сбор у гимназии.
— А я-то не спешу, думаю, пока соберутся в роще…
— Не ожидали, что столько народу навалит. Моргулис не советует произносить речей здесь: всякого сброда полно. А полоумного Кутби, заметь, ни один полицейский не тронул.
Над толпой поднялся, качнувшись, транспарант: «Да здравствует Первое мая — праздник труда!»
Шальной гимназистик вьюном ввинчивался в толпу, цепляясь расстегнутой курточкой за пиджаки и кафтаны, близоруко щурился, кого-то выглядывая.
— Пардон, пардон… Катя, я вас ищу!
Гимназистка улыбалась, махала легким веером над вскинутым розово-потным личиком.
— Я же предупреждал, Катя… еще успеем, возьмете купальник.
— Ну о чем вы! Да и рано еще купаться. Ах, вон как? И вам не совестно?
Шакирды курили, глазели на оголенные руки дам. Полицейский деликатно пробирался в тесноте, этакий усердный фактотум, прикидывающийся равнодушным и усталым. Усмотрев торговку пирожками, которая пристраивалась с краю толпы, стал вежливо гнать:
— Нельзя, нельзя, сударыня. На это есть специально отведенное место.
Толпа была нечто зыбучее, крикливое, Но вот в какой-то миг стала оформляться, сдвинулась, пошла. Стойком поплыли впереди транспаранты. Рабочие с механического завода, кожевники, деповские, типографские — острая, нацеленная вперед оконечность огромного пестро-живого мыса.
Ближе к реке идущие впереди ускорили продвижение, вот уже первые взошли на мост, затопали глухо, увесисто по тяжким горбылям. А те, кто шел поотстав, приостанавливаться стали. По обеим сторонам моста стояли полицейские, еще с десяток лавочников во главе с точильщиком Кутби. Кутби выглядел помолодевшим, лицо мягкое и круглое, без морщин, на голове барашковая шапка с низкой тульей, одет в казакин с длинными фалдами.