Конкретное предложение, относительно которого Хоуп согласилась хотя бы «выслушать меня» утром с низкими облаками и легкой дымкой, отчего нереальный свет маленького, декоративного, «эркерного окна» как будто не отбрасывал тени и преувеличивал изможденность наших усталых лиц, было следующего образа: что если Хоуп согласится посетить Клинику Сна Эдмунда Р. и Мередит Р. Дарлингов в Рутгерсе со мной и препоручиться опытным рукам обученных и уважаемых Исследователей сна в Клинике, и если затем результаты изысканий Клиники Сна по поводу наших паттернов сна в значительном виде, форме или манере послужат подтверждению ее мнения и уверенности в споре по предмету моего «храпа», я сам немедля перееду обратно в бывший агапемон Одри, или «Гостевую» комнату, дальше по коридору и настоящим соглашусь последовать рекомендациям Медицинского персонала по лечению моего, предположительно, подлинного «храпа». (Действительно, я, будучи ребенком, судя по всему, сосал или «брал за щеку» собственный большой палец, пребывая во сне, столь продолжительный период времени в продолжение детства, что семейный педиатр в Уилкс-Барре наконец наказал моим родителям намазать или нанести на ноготь моего пальца слой рецептурного лака отвратительного вкуса – по крайней мере, таким было заявленное воспоминание моего Отца о чем-либо необычном или из ряда вон в моих детских привычках сна. [Персонал Клиники Сна Дарлингов запросил от Хоуп и меня заполнить исчерпывающие, пред-варительные или «Приемные» анкеты о наших текущих и прошлых паттернах сна, включая данные возможно большей давности – включая, если возможно, детство]).
В свободное, «личное» время в течение нескольких встреч в его удобно расположенном кабинете программы «ПОПС» Джек Вивьен, несмотря на громоздкую загрузку, был так расположен ко мне, что помог аккуратно подготовиться представить это предложение «последнего шанса», где я учился поддерживать выражение лица и вокальную интонацию необвиняющими и нейтральными, лишь не скрывая некоторого уровня незавуалированного измождения (предыдущая ночь оказалась особенно трудной или «плохой», с множественными пробуждениями и обвинениями). Намек при этом последнем шансе на измождение или «смирение» так, как я представил его в кухонном уголке, который, несомненно (как и предсказывал Джек Вивьен), придал предложению убедительности, во многих отношениях был искренним, или «прочувствованным», – хотя и, очевидно, не в том смысле, в каком поверила Хоуп (между прочим, к слову, за предыдущую зиму словно бы постаревшая под стать мне на целых несколько лет [хотя я бы никогда не облек это наблюдение в слова – что бы ни высказывал «Отец» о нашем браке, я все же знаю довольно о динамике прочного брака, чтобы различать разницу между честностью и всего лишь жестокостью, и что такт и обтекаемость играют в интимных отношениях не меньшую роль, чем откровенность и «обнажение души», если не большую] и часто жаловавшаяся, что хроническая недостача сна [хотя спала она часто; воздействие чего она на самом деле чувствовала и на что жаловалась, так это на травматические сны, или «Ночные кошмары», – хотя в этих материях я, конечно же, снова держал мнение при себе] вызывала отвлекающий «звук» [или, вернее, легкую слуховую галлюцинацию – я буквально сдержанно прикусил язык, когда она говорила об этом мнимом «звуке»], имитирующий тон «Камертона» или зажатого звонка), когда власть над ее лицом над главным блюдом на столе, грейпфрутом и сухим тостом, порою перехватывали вихревые абстракции и приливы аляповатых цветов, но оно сумело сохранить или «удержать» свою визуальную или оптическую целостность или невредимость в безжизненно-сером утреннем свете едва ли не с упрямой твердостью. Небольшого сложения и острых черт, со смуглой или загорелой кожей и мелированными волосами в высоком «Буфанте», высившемся незыблемо и одиноко над переменчивыми волнами мод на прически, Хоуп обладала сильной волей и отказывалась быть кем-либо, кроме того, «кем» и «чем» была всегда, что и стало одним из главным источников влечения между нами; и даже в тот момент, пока я изможденно представлял презентацию «отчаянной меры» в лице Клиники Сна Эдмунда Р. и Мередит Р. Дарлингов, – помню как сейчас, – я никогда не забывал об этом, не ослабевал к ее «внутреннему огню» и не прекращал (по-«своему») «любить» и находить ее желанной вопреки тому факту, что даже ранее пагубной тлетворности текущего конфликта недавние прошедшие годы, что называется, «не пощадили» дамского или женского очарования или внешности Хоуп, хотя в ее случае ущерб времени не привел к тому, чтобы в процессе старения она распухла, расплылась, раздобрела или раздалась, как обе ее сводные сестры и (в несколько меньшей степени) я сам. У некогда симпатичной и пышной почти вплоть до «рубенсианской» степени Хоуп типом старения или увядания преимущественно стали «усыхание» или исхудание, когда внешне кожа загрубела и стала местами дубленой на вид, темный загар – постоянным, а зубы, связки шеи и суставы конечностей казались выдающимися как никогда. Вкратце, ее наружность приобрела волчий или хищный аспект, а некогда общеизвестная «искорка» в глазах стала лихорадочной. (Все это, конечно, нисколько не удивительно и не «неестественно» – воздух и время проделали с моей женой то же, что «проделывают» с хлебом и вывешенным бельем. Разумеется, всем нам приходится смириться с собственной, так сказать, актуарной бедой, где «Пустое гнездо» – столь заметная веха вдоль пути оной). Естественная, но тем не менее однако ужасная реальность – хотя и со временем негласная и невыражаемая в любом жизнеспособном союзе, – что, любой бы согласился, к этому времени нашего брака Хоуп была уже дефакто или на практике выраженно асексуальна – как говорится, зачахшая лоза или цветок, – и это отчего-то было тем хуже при ее скрупулезной преданности уходу за собой и дезидерате молодости, чем одержимы равным образом столь многие из ее остального округлившегося или иссохшего кружка подруг, жен и разведенок среднего возраста из Книжного и Цветочного клубов, привычно собиравшихся у бассейна «Раританского клуба» на протяжении летнего сезона: спортивные занятия и калорийные режимы, эмоленты и тонеры, Йога, витаминные элементы, загар или (хотя и редко упоминаемые вслух) хирургическая «пластика» или процедуры, – ими они активно цепляются за ту же юную энергию «virgo intacta»[46], пока их дочери, сами того не зная, дразнят их своим расцветом. (На самом деле, вопреки природной жизнерадостности и «esprit fort»[47] Хоуп, часто слишком просто было заметить боль в ее глазах и неловкий или «зажатый» вид, когда она видела или находилась вблизи нынешнего все более зрелого и миловидного круга сверстниц нашей Одри, – ту скорбь старения, что так легко затем переводилась или «проецировалась» в виде гнева на меня за лишь обладание зрячими и впечатляемыми глазами). Трудно признать случайным стечением обстоятельств то, что все расцветающие девочки и дочери были почти без исключения сосланы во «внештатные» колледжи, ведь с каждым годом одно лишь физическое их присутствие становилось для матерей живым укором.