Но из изумительных и простонародных традиций этих гулянок ни одна не ценилась так, как ежегодный экзерсис миссис Энгер в самопародии для сабантуя в честь комбинации Нового года и закрытия двойного выпуска «Самые стильные люди года». Убранная дизайнерской бижутерией, она жеманничала и паясничала с фальцетом и лорнетом, поджав голову так, чтобы получился двойной подбородок, семеня с коктейлем из шампанского, словно одна из вдовствующих гусынь из фильмов братьев Маркс. Трудно передать, какой эффект этот номер оказывал на мораль и боевой дух. Весь остальной издательский год миссис Энгер была фигурой почти ветхозаветного почитания и ужаса, серьезная как инфаркт. Ветеран Флит-стрит и двух разных стартапов Р. Мердока, которую в 1994 году зазывал журнал Us на условиях, вошедших в цеховые мифы, миссис Энгер смогла впервые в истории журнала «Стайл» вывести его на прибыль и, как говорилось, пользовалась влиянием на высочайших уровнях «Эклшафт-Бод», а также носила один из первых брючных костюмов от Версаче в Нью-Йорке, и вообще была не промах.
Миссис Эмбер Мольтке, молодая супруга художника, носила большое развевающееся домашнее платье в пастельных тонах и расплющенные эспадрильи и – к лучшему или к худшему – была самой сексуальной женщиной с ожирением, которую видел Этуотер. Восточная Индиана славилась красивыми пышками, но это была не женщина, а целое зрелище – четверть тонны чистейшей среднезападной миловидности, и Этуотер уже заполнил несколько узких страничек блокнота описаниями, аналогиями и абстрактными энкомиями в честь миссис Мольтке, ни одну из которых нельзя будет вместить в сжатый текст, чью заявку и подачу он продумывал даже тогда. Отчасти привлекательность была чисто атавистической, признавал Этуотер. Отчасти она просто рождалась в контрасте – облегчении после впалых щек и голодных глаз манхэттенских женщин. Этуотер наблюдал, как стажерки «Стайла» взвешивают еду на маленьких фармацевтических весах перед употреблением. В одном из наиболее абстрактных пассажей в блокноте Этуотер теоретизировал, что миссис Мольтке, возможно, брала некой негативной красотой, состоящей в основном в ее неспособности отвращать. В другом – сравнил ее лицо и шею с тем, что псовые видят в полной луне, когда воют. Младший редактор, очевидно, не увидит ни буквы из этого материала. Кто-то из штатников БМГ выстраивал статьи постепенно, с нуля. Этуотер, изначально учившийся на специалиста по бэкграунду для ежедневных новостей, конструировал статьи для ЧП, вливая в блокноты и текстовый процессор целый водопад прозы и затем фильтруя его все ближе и ближе к заветным 400 словам коммерческого осадка. Трудозатратно, но так уж он привык. У Этуотера были коллеги, которые не могли даже начать без плана с римскими цифрами. Специалист «Стайла» по дневному телевидению мог сочинять только в общественном транспорте. Если личные квоты штатника выполнялись, а дедлайны не просрочивались, то еженедельники БМГ были склонны с уважением относиться к творческому процессу.
Когда в детстве он плохо себя вел или задевал мать, миссис Этуотер посылала малыша Вирджила в рощу на краю полей за той самой розгой, которой его отлупит. Большую часть 70-х она принадлежала к отколовшейся конфессии, собиравшейся в трейлере «Эйрстрим» на окраине Андерсона, и не жалела розги своей. Его отец был цирюльником, самым настоящим – с фартуком, полосатым столбом на входе и гребнями из крысиного хвоста в больших банках с «Барбицидом»[56]. Не считая редкого обработчика личных данных из бухгалтерии «Эклшафт-Бод», никто к востоку от Манси не слышал настоящего имени Скипа.
Миссис Мольтке сидела с прямой спиной и скрещенными лодыжками, ее большие гладкие икры были кремово-белыми и не осквернены венами, а общим размером и оттенком напоминали, как написал Этуотер, вазы музейной ценности и похоронные урны из той же древности, когда на мертвых надевали бронзовые маски и хоронили вместе с целым домохозяйством. Ее лицо размером с тарелку было выразительным, а глаза, хотя и казавшиеся мелкими в облегающих складках жира, – умными и живыми. Корешком вверх на журнальном столике рядом с тамблером из матового стекла и стопкой выкроек от «Баттерик» в характерных двуязычных конвертах лежала Энн Райс в мягкой обложке. Этуотер, державший ручку довольно высоко от ее кончика, уже отметил, что глаза ее мужа, несмотря на постоянную улыбку, – безжизненные и замурованные. Этуотер видел у отца улыбку один-единственный раз, и то оказалась гримаса, предшествующая обширному инфаркту, после чего тот упал ничком в песок площадки для игры в подкову, пока сама подкова пролетела над колышком, недостроенным пчельником, краем симуляции боевого стрельбища, веткой с подвешенными качелями из шины и сосновым забором заднего двора, после чего ее уже не вернули и вообще больше не видели, пока Вирджил и его брат-близнец стояли с распахнутыми глазами и красными ушами, переводя взгляд от распростертого тела на экран на кухонном окне, а их неспособность сдвинуться с места или закричать в последующих воспоминаниях весьма напоминала паралич кошмаров.