Трудно изобразить печаль как на английских, так и на французских судах. Постоянная приветливость, редкие и прекрасные качества, искусство в щекотливом командовании двумя флагами снискали адмиралу Прайсу любовь и уважение всех, и мог ли кто ожидать от него такого ужасного решения? Приближённые к нему офицеры уже несколько времени замечали в нем моральную перемену; они беспокоились, но никак не подозревали такой трагической развязки. Мы уже говорили о колебании и медленности, которыми ознаменовано было начало кампании. Сознавая нерешительность, с какою была предпринята кампания, адмирал упрекал себя в этом. В конце стоянки у Маркизских островов он горько сожалел, что потерял целый месяц времени. Душевное беспокойство его ещё более увеличилось, когда у Сэндвичевых островов он сообразил все выгоды, полученные русскими фрегатами от его медленности. Мысль, что он должен дать в своих поступках отчёт правительству, редко прощающему неудачи, овладевала им более и более, в особенности по приходе в Петропавловск ему представилась перспектива неудачи и гибельной битвы. С тех пор мысль об ответственности не давала ему покоя. Позиция неприятеля, действительно крепкая, приняла в глазах его ужасающие размеры. Не только казалось ему невозможным овладеть ею, но и получить успех при обыкновенных морских средствах можно было не иначе, как ценою чрезмерной потери в людях и, наконец, как исправить корабельные повреждения в таком отдалённом краю? Высадка, по справедливости, казалась ему ещё опаснее; короче сказать, находясь под влиянием страха, что объясняется, хотя и не оправдывается, его душевным расстройством, не иметь ни минуты покоя, не спав кряду 5 ночей, несчастный адмирал только и думал об ответственности, которую он преувеличивал, и которая буквально его подавила. Между тем он до последней минуты владел собою, обращался со всеми ровно и ласково, скрыл от всех свою тоску, с обычною приветливостью объявил на фрегате "La Forte" о своём намерении начать дело, простился с адмиралом Де Пуантом, назначив офицерам свидание вечером. Принял ли он уже в душе своё ужасное намерение? Ясно, что нет; он изнемог под роковым увлечением, и по крайней мере, зная его глубокие религиозные убеждения, должно снять с его памяти подозрение в обдуманном самоубийстве. Адмирал Прайс лишил себя жизни в присутствии своего экипажа. Пройдясь по палубе с кэптеном Барриджем, своим флаг-капитаном, и поговорив с ним о принятых диспозициях, он спустился в свою каюту, которая, по случаю предстоящего сражения, не отделялась переборкой от батареи, открыл шкаф, вынул оттуда пистолеты, зарядил и, прицелив к сердцу, выстрелил. Несмотря на поданную помощь, через несколько часов он умер, совершенно сохранив память до последней минуты. После его смерти командование эскадрою перешло к адмиралу Де Пуанту, который уже тогда, к несчастию, был одержим болезнью, от которой через несколько месяцев умер...
Перебивая Дю Айи, вновь просит слова мичман Фесун113:
...и о неожиданной, трагической смерти Прайса. Смерть этого несчастного адмирала наделала в своё время довольно шуму, много писали о ней, говорили ещё более, но определить причин и до сих пор не могли. Г-н Дю Айи в своем мнении подходит к истине ближе других, хотя, как кажется, и им самим последнее слово о роковом событии ещё далеко не сказано.
Взвесив все обстоятельства его рассказа, не знаешь, чему более удивляться: ужасной ли смерти адмирала или необыкновенному хладнокровию, выказанному им при её исполнении! Трудно представить себе, чтобы человек, боявшийся ответственности до такой степени, чтобы предпочесть ей самоубийство, не только не изменил себе до последней минуты, но ещё с столь невозмутимым спокойствием приставил бы пистолет к своему сердцу в виду всего экипажа! (Г-н Дю Айи говорит, что так как все переборки адмиральской каюты были сняты для сражения, то адмирал подошёл к своему бюро в виду всего экипажа, стоявшего по орудиям, в виду всех он зарядил пистолет и при всех же и выстрелил). Тут, право, что бы ни говорил г-н Дю Айи, есть много непонятного, тем более, что становясь уже на позицию для атаки неприятеля, всегда можно было бы избрать смерть более славную. Всё, что сказано об уважении, которым пользовался г. Прайс на обеих эскадрах, совершенно справедливо; офицеры французские и английские единодушно хвалили и даже превозносили его; а если судить по физиономии, то мне остаётся прибавить, что при встречах с нашими офицерами в Кальяо и Лиме, адмирал этот поражал всех нас своей благородной и внушающей почтение наружностью. Нет сомнения, что трагическая смерть его обескуражила англичан и, предоставив лишь только тень командования в руки храброго, честного, но не пользующегося популярностью адмирала Де Пуанта, много содействовала неудаче союзников, тем более что по непростительной неосторожности они не только не скрыли от нас смерти этой, но ещё сами дали отличный случай узнать о ней через семейство камчатских жителей, попавшихся случайно к ним в плен и возвращённых французским главнокомандующим с большой вежливостью. В Петропавловске никто не хотел верить, чтобы адмирал мог застрелиться случайно, смерть его все относили к удачным выстрелам наших батарей, и, конечно, это немало придало духу гарнизону как первая добрая весть со дня прихода неприятеля.
Капитан 1 ранга Арбузов перебивает, в свою очередь, мичмана Фесуна ("Замечания на статью г. Фесуна о Петропавловском деле"): ...никто не сказал и не заметил, что фрегат "Президент" 18 августа на позиции против батареи номер один был сильно повреждён в кормовой части выстрелами из бомбической пушки; многие это видели, и все должны были обратить на это внимание, как по стуку, раздававшемуся целую ночь по Авачинской губе при исправлении кормы фрегата, так и по тому, что когда фрегат 20 числа вступил снова в дело, то корма его не была даже хорошо закрашена, и новые заделки ясно обозначались. Как можно было забыть и выпустить из рассказа обстоятельства, которыми могло бы быть смыто пятно с памяти достойного адмирала?..
Кгм... в этом отрывке Арбузова лично мне по душе только последние шесть слов, всё остальное - чушь. Но ведь я тоже, как морской офицер запаса, не хочу верить в сознательное самоубийство Дэвида Прайса. Не хотел бы в него верить и Кен Хортон, написавший мне: "...также не верю - но как мы докажем это?"
Может, и не докажем. Но, по крайней мере, обвинения в трусости с адмирала снимем. Те самые обвинения, в результате которых в английском "Словаре Национальной Биографии"114, в статье "Прайс, Дэвид", появилась позорная строчка: "Самоубийство Прайса было в основном отнесено на счёт его страха ответственности за свои действия".
Повторяясь за французами и англичанами, наш адмирал-подводник Г. И. Щедрин в книге "Петропавловский бой" тоже пишет: ...Дю Айи смерть командующего считает самоубийством из-за боязни ответственности за неумение перехватить в океане русские фрегаты и возможную неудачу взятия Петропавловска. Что французский офицер близок к истине, подтверждают отклики английской прессы. Газета "Nautical Stand" опубликовала пространственную статью "Физическое и нравственное мужество" раньше, чем написал статью Дю Айи. В ней Прайс не назван по имени, но речь идёт именно о нём, о его самоубийстве вследствие боязни ответственности. Газета заключает: "Во всяком случае, ему бы следовало дождаться результата нападения, времени было бы достаточно при неудаче прибегнуть к этой крайности и отчаянной мере, если он так сильно боялся ответственности". Статья - своеобразный некролог Прайсу, но некролог с упрёком покойнику. Тут говорится о преднамеренном, а не нечаянном самоубийстве, как трактует официальное донесение. В раздраженном тоне газета утверждает то, что Дю Айи лишь предполагает: Прайс застрелился из-за боязни ответственности за позор британского флага, чему он был причиной... Ага, значит, было официальное донесение про несчастный случай, впоследствии отвергнутое. Книга Щедрина проникнута духом советского патриотизма, порой неоправданно излишним; в ней также имеются противоречия и неточности115. Допустим, что победителей и впрямь не судят - но тогда имеем ли мы право говорить об объективном освещении событий, употребляя слова "история" и "правда"?
115
Во многих местах просто ни дать, ни взять - "Малая Земля" Л. И. Брежнева, но в то время Щедрину и не позволили бы написать по-другому.