Эрнесто трудился всю ночь, чтобы превратить барак с роялем в театральную сцену. Он подвесил к потолку чистые белые простыни, позаимствованные в медпункте, единственном месте, где можно было найти такую роскошь; на простынях он нарисовал облака, да так искусно, что казалось, будто они кружевные, и звезды с розоватыми лучами. Эрнесто долго смешивал краски. Он, как животное, нюхал, согнувшись, почву, разминал грязь, растирал корешки, чтобы получить нужные краски для звезд, которые должны были быть цвета заходящего солнца. В глубине сцены, на высоте около метра, прямо за роялем, который возвышался в центре, он нарисовал декорации: густой лес из самых разных деревьев, а в центре – плакучую иву, ветви которой, казалось, касаются пола. На старенькой простыне красуются сокровища, о которых в лагере можно только мечтать: разноцветные гирлянды, столы, ломящиеся от снеди: поросенок, вино, сыр и хлеб! «Сикстинская капелла» нового Микеланджело по имени Эрнесто. Этот мужчина, не обладая ни выдающейся внешностью, ни высоким ростом, сумел создать целый мир.
Перед сценой стоят скамьи из деревянных досок. В конце каждого ряда – маленькие лампочки в картонных абажурах; они подвешены на стержне в виде стебля, сделанном из колючей проволоки. К подготовке этих мелочей отнеслись с таким усердием, что теперь для того, чтобы перенестись в другой мир, остается лишь закрыть глаза. Комендант Давернь разрешил квартету «Голубого кабаре», так же как и женщине-костюмеру, свободно передвигаться по лагерю.
– Как красиво, настоящая сказка! – восхищается Сюзанна.
– Может быть, завтра все это исчезнет, – отвечает ей Лиза.
Обе женщины только что увидели украшенный барак и разволновались, словно бедные дети рождественским утром, рассматривающие елку с дорогими игрушками.
– Значит, нужно успеть этим насладиться!
Это говорит Сильта. Она так взволнована, что цитирует отрывок из стихотворения Пушкина, запомнившийся ей с тех пор, как она работала в театре:
В характере Сильты есть что-то в высшей степени русское – осознание величия приговоренного и в то же время огромная жалость к нему.
– Теперь тебе следует хорошенько отблагодарить его, своего испанца. Такой парень этого заслуживает, – говорит Сюзанна Лизе.
– Мы еще не настолько… близки, – мямлит Лиза.
– Ну… а чего же ты ждешь? Нужно брать, пока дают, а не то какая-нибудь другая голодающая пройдет мимо и съест его до последней косточки.
Ева тихонько посмеивается. Лиза, которая поняла далеко не все из того, что сказала Сюзанна, не отвечает.
– Мне хотелось бы сначала выйти замуж, прежде чем… прежде чем стать плотоядной, – отшучивается Лиза, вызывая приступ всеобщего веселья.
– Непонятно, как долго нам запрещено жениться, – парирует Сюзанна. – А что, я узнавала. Я Педро, конечно, люблю и все такое, но мне хотелось бы создать настоящую семью, по всем правилам! А если ты не решишься, то родится уже четвертое поколение крыс, прежде чем ты притронешься к своему Эрнесто. Значит, к черту формальности!
– Тут дело не в формальностях… Я не хочу быть с мужчиной, который не является моим beshert, то есть тем, кто предназначен мне судьбой. Евреи верят, что у всех есть вторая половинка. Через сорок пять дней после зачатия каждому мужчине предназначается определенная женщина. И время тут не имеет значения. Те, кто должен соединиться, обязательно будут вместе.
– А откуда ты знаешь, что время еще не пришло?
– Он… Он не еврей. Мои родственники, моя мать его бы не приняли.
Произнеся это, Лиза осознала, что, возможно, ее родственников уже нет в Германии и что она ничего не знает о судьбе матери, оставшейся в Париже. Скорее всего, Фрида не смогла справиться с горем, когда увидела, как увозят ее дочь. Теперь, когда немцы в Париже, продолжают ли они убивать сынов Авраама прямо на глазах у Марианны?[62] Эта ужасная мысль влечет за собой вопросы, которые прежде не приходили Лизе в голову.
– Если бы я его выбрала, меня исключили бы из общины. Я должна быть уверена в том, что он создан для меня.
– Я знаю кое-кого, кто мог бы тебе в этом помочь, – отвечает Ева, лукаво подмигивая.
Ее вдохновили лесная часовня и заросли, нарисованные Эрнесто. Они с подругами не могут ограничиться песенками и рассказами об условиях своего заключения. Подобные декорации заслуживают соответствующего выступления.
62
Символ Французской республики с 1792 года, изображается в виде молодой женщины во фригийском колпаке.