как раскаленные в печи,
и голос его — как шум вод многих[230].
Он держит в деснице своей семь звезд,
И из уст его выходит острый с обеих сторон меч,
и лицо его, как солнце, сияющее в силе своей[231].
И когда я увидел его,
то пал к ногам его, как мертвый»[232].
Вот, наконец, и конный мессия, — Иисус на лошади в том его виде, в каком он скоро вспрыгнет на небо, где он будет еще скрыт для того, чтобы довершить божественные промышления:
«И увидел я отверстое небо,
и вот конь белый:
сидящий на нем называется верный и истинный,
который праведно судит[233] и воинствует…
он топчет точило вина ярости[234]
и гнева бога вседержителя.
На одежде и на бедре его написано имя:
царь царей, господь господствующих»[235].
Иисус Апокалипсиса, этот сын небесной девы, этот звездный овен, этот первосвященник бога или кровавый всадник, насквозь мифологичен. Это — Иисус Павла, но перенесенный в небеса, удаленный от рабской обстановки, освобожденный от всякого кажущегося сходства с земным. История его обрывается на фантасмагорических, электрических и грозных образах.
Послание к евреям является ценным сочиненьицем, автор которого и адресаты неизвестны, в котором нашла свое выражение после Павла и раньше конца первого века христианская мысль в своей наиболее, высокой и зрелой форме. Небесное первосвященство Иисуса, которое в Апокалипсисе является лишь видением, фигурирует здесь, как идея, подтверждаемая писаниями, доведенная до всех своих последствий. Иисус определяется здесь, как вечный прообраз, предвечный предтеча и подлинный преемник иудейского первосвященника.
Можно ли здесь различить за образом Иисуса черты исторического человека? Ни в коем случае. Послушаем, что говорят двое хороших судей: «Иисус Послания к евреям не является человеком, который своей личностью, своими учениями, своими страданиями произвел сильное и устойчивое впечатление. Это — божественное существо, которое, низошедши на землю, облеклось в плоть и кровь»[236]. «Молитва, страдания Иисуса в Послании к евреям и его прославление, как вечного первосвященника, не являются молитвой в Гефсимани, страстями и воскресением, о которых рассказывают наши евангелия, это прямая интерпретация писаний, а именно 21-го псалма, о котором можно сказать, что все его детали претворяются нашим автором в историю»[237].
Подобно Павлу, он заимствует и подбирает из писаний все, что он знает об Иисусе. Однако, из материала Павла он черпает совершенно иные выводы. Из псалмов 8-го и 109-го Павел вывел заключительные победы Иисуса. Наш автор извлекает оттуда еще кое-что. Псалом 8-й говорит: «Немного умалил ты его пред ангелами». Нашему автору нет дела до того, что речь идет здесь о человеке вообще. Аллегорический «человек» для него Иисус. Значит, Иисус был умален пред ангелами для того, чтобы быть скоро восхищенными выше их[238]. А другой псалом говорит: «Ты священник для вечности, равный Мельхиседеку». Это было адресовано первому из маккавейских царей-первосвященников, Симону Маккавею. Но какое дело до этого нашему автору? Аллегорически это адресовано к Иисусу. Это он кладет конец иудейскому священству и отрекается от левитского священства во имя вечного[239].
Есть место, где наш автор, превосходит Павла, это та часть, где он извлекает и использует самые мертвые для христианина тексты писания, как, например, жертвенный ритуал храма. Путем символического истолкования он и их прилагает к Иисусу. Это оказывается источником для новых соображений. Например, в писании сказано, что искупительные жертвы сжигаются вне становища[240]. Это должно означать, что Иисус страдал «вне стана», т.-е. вне мира и что мы должны вместе с ним выйти за пределы стана (града),202203204 разделить с ним его поругание, ибо «не имеем здесь постоянного града»[241].
Основанием для этой высокой, ужасной и новой морали служит как раз то, что Иисус не принадлежит к миру сему.
Послание, которое было послано Климентом Римским коринфянам около 95–98 годов, похоже на Послание к евреям. Тщетно было бы искать там намеков на историческую личность по имени Иисус. Господь Иисус является «излучением божественного величия», «скипетром божьего величества»[242]. Он является «первосвященником наших жертв»: через него и благодаря ему «мы видим в зеркале чистый и небесный лик бога», мы вкушаем «бессмертное ведение»[243].