Прочие же, схвативши рабов его,
оскорбили и убили их.
Услышав о сем царь разгневался
И, послав войска свои,
истребил убийц оных и сжег город их.
Тогда говорит он рабам своим:
брачный пир готов,
а званые не были достойны.
Итак пойдите на распутья
и всех, кого найдете, зовите на брачный пир.
И рабы те, вышедши на дороги,
собрали всех, кого только нашли, и злых и добрых,
и брачный пир наполнился возлежащими».[263].
Он сжег их город. Совершенно ясно, что притча была составлена после разрушения Иерусалима. Она является живым и забавным сжатым очерком целого века христианской истории.
Другие притчи приближаются к притчам Ермы. В них разбирается вопрос, столь часто обсуждавшийся: что следует делать с грешниками в церкви? Следует ли их исключать без всякой пощады? Одна заповедь так и предписывает поступать. Не мудрее ли, однако, относиться к ним терпимее? На хлебном поле Иисуса дьявол посеял тернии. Нет ли опасности, что под видом терний или одновременно с ними не будут затронуты и колосья пшеницы? Подождем страшного Суда. Ангелы — жнецы соберут тернии в кучи, чтобы их сжечь; а пшеницу понесут в блаженную ригу[264].
Из осененного благодатью сердца пророков вырывались также излияния более мистического характера. Павел говорит: «Научите и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах ваших господа»[265]. Найден сборник древне-христианских песнопений «Оды Соломона», где речь ведется то от имени верующего, то от имени Иисуса[266].
Оды и молитвы того же стиля оставили следы в евангелиях. Такова, например, мистическая молитва, приписанная Иисусу у Матфея:
«Славлю тебя отче, господи неба и земли…
все предано мне отцом моим..:
приидите ко мне, все труждающиеся и обременные,
и я успокою вас.
Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня,
ибо я кроток и смирен сердцем,
и найдете покой душам вашим[267],
ибо иго мое благо и бремя мое легко»[268].
Четвертое евангелие содержит в себе лучшие отрывки этого рода: оду о логосе, которая служит здесь предисловием, поэмы о хлебе жизни, о добром пастыре, о виноградной лозе и то, что называли священнической молитвой Иисуса. Они производят совершенно иное впечатление, чем оракулы и притчи синоптических евангелий. Их полет более высок, их религиозность более пламенна, их настроенность более интимна.
«Я есмь пастырь добрый,
и знаю моих, и мои знают меня:
как отец знает меня,
так и я знаю отца, и жизнь мою полагаю за овец.
Есть у меня и другие овцы,
которые не сего двора,
И тех надлежит мне привесть:
и они услышат голос мой,
и будет одно стадо и один пастырь.
Потому любит меня отец,
что я отдаю жизнь мою,
чтобы опять принять ее.
Никто не отнимает ее у меня,
Ибо я сам отдаю ее:
имею власть отдать ее
и власть имею опять принять ее;
Сию заповедь получил я от отца моего»[269].
Тот, кто так говорит, является богом мистерии, чья литургическая жертва, носящая вневременный характер, бесконечно повторяется. Это бог, миссией которого является непрестанно умирать за христиан и воскресать. Этот мистический Иисус все время чувствуется на заднем плане евангельского текста подобно тому, как он стоял в центре учения Павла.
Речения евангельского Иисуса составлены на оракулов, притч и од, рождавшихся в христианских «трапезных». Эпизоды из его жизни составлены подобным же образом, одни возникли из чудес, другие из символов, третьи из видений. Тот же дух, который внушал оракулы пророков, совершал чудеса чудотворцев. Вполне законным считалось поэтому приписывать Иисусу, как пророчества, так и чудеса.
И действительно, о некоторых чудесах рассказывается как будто дважды, в Деяниях апостолов и в евангелиях. Исцеление расслабленного, воскрешение девушки но имени Тавита и обращение сотника входят в легенду о Петре, фигурирующую в Деяниях, но эти же чудеса как будто фигурируют с некоторыми изменениями и в легенде об Иисусе[270]. Рассказ Деяний более обстоятелен, лучше увязан, более правдоподобен, рассказ евангелий более невероятен и смазан. Первый рассказ носит все черты оригинала. Второй рассказ является полинявшей копией, превратившейся в поучение и символ.
Иисусу можно было приписать очень много чудес. К подлинным чудесам апостолов прибавляли чудеса, взятые из общего ареталогического фонда. История с бесом «Легион», загнанным в стадо из двух тысяч свиней, была, по-видимому, грубой иудейской сказкой[271]. Вознесение Иисуса на скалу имеет некоторое сходство с тем, что мы читаем в «Жизни Пифагора»[272].
270
Ср. Деяния, IX, 31–XI. 18 с Марка, II, 1–12; V, 22–24, 35–43 и Матф. VIII, V, 13 (Луки. VII, 6-10).