Выбрать главу

— Муза осенила меня, — сказал Кэмпион. — Я только что сочинил себе надгробную эпитафию, которую завещаю вам написать на моей могиле. Никаких вульгарных античных стихов! А теперь слушайте внимательно, потому что мне будет неприятно, если вы напутаете.

Он говорил с такой серьезностью, что турок даже развеселился. Но его рука по-прежнему держала шприц, направленный на Кэмпиона.

— Минимум текста, — сказал Кэмпион. — Только это: «Здесь лежу я, бедный Алберт Кэмпион». — Он читал, отбивая ритм ладонью по столу: «Смерть была ужасной, но Жизнь — прекрасной!»

На последнем слове, когда голос его поднялся до высоких нот, он резко смахнул со стола фонарь и наклонил голову. В ту же секунду что-то горячее разлилось по его плечу, он ощутил, как кислота прожгла одежду, въедалась в тело. Домик погрузился в темноту, так как фонарь разбился и погас.

Кэмпион пополз к люку. Это была его единственная надежда. Боль в плече нарастала, он боялся потерять сознание. Нащупав люк ногой, он перекатился туда, но Барбер успел выстрелить. Вспышка разрезала темноту. Пуля вошла в тело.

Турок услышал сдавленный стон, когда Кэмпион упал на землю. Не зная о люке, он стрелял снова и снова. Он не боялся вызвать тревогу и мог свободно расправиться со своей жертвой.

Все еще держа револьвер наготове, Барбер достал коробок спичек и зажег одну, она тут же потухла из-за сквозняка. Тогда он наклонился и зажег спичку под скамьей. На этот раз пламя продержалось дольше, и он увидел, что Кэмпион лежал внизу на траве. Его очки упали, глаза были закрыты. Какое-то мгновенье турок колебался: ведь он выстрелил пять раз. В револьвере остался один патрон. Единственный способ убедиться, умер ли Кэмпион, — это спуститься к нему.

Когда он нагнулся, чтобы посмотреть вниз, маленькая книга выпала из его кармана и упала на распростертую фигуру. Не решившись прыгнуть в люк, Барбер поднялся на ноги и пересек комнату. В дверях он остановился, нащупывая лестницу, и осторожно спустился.

Очутившись на траве, он попытался снова зажечь спичку, но из-за дождя ничего не получилось. Он вслепую пошел налево, инстинктивно выбирая кратчайший путь вокруг дома; сделал несколько шагов, низкая густая трава была у него под ногами. Неожиданное чувство опасности охватило его, и он попытался отступить назад, но поскользнулся и упал в грязь, ту самую мягкую грязь, которую так боялся Джайлс. До конца не осознавая опасности, турок пока еще боялся только того, что возникнут сложности с алиби, так как теперь его одежда будет мокрой и грязной.

Грязь вокруг него чавкала и разговаривала на своем языке. Дождь продолжался. Он был один между небом и землей.

Барбер снова попытался выбраться и вдруг почувствовал, что трясина затянула его по пояс. Он изо всех сил колотил руками, но еще глубже проваливался в топкую грязь. Она уже достигла его плеч, и тут он громко закричал, зовя Кэмпиона, пока не понял, что крики могут услышать в деревне.

Он проваливался все глубже: через минуту грязь достигла подбородка. Он больше не осмеливался кричать, так как каждое усилие тянуло его вниз.

В какой-то момент его ноги коснулись чего-то твердого. Он сжался, надежда возвращалась к нему. Но дышать было очень трудно. Грязь как бы спрессовала, расплющила его грудную клетку. И все же надежда вернулась, его охватило дикое желание жить. Теперь было уже неважно, что ждет впереди.

Дождь прекратился. Высоко над головой облака разошлись, стало светлее. Он смотрел прямо перед собой. Глаза вылезали из орбит, лицо исказилось, рот хватал воздух. Менее чем в футе он увидел белую линию, неровную, более ужасную, чем трясина, — прилив.

Он смотрел на нее. Все, что было живо в нем, сконцентрировалось против этого последнего и самого ужасного врага, мозг отказывался осознавать его бессилие… Вдруг волна отхлынула назад, но только с тем, чтобы снова вернуться и оказаться еще ближе, в дюйме от его лица. Его вопль вспугнул диких птиц, повторился эхом в молчаливых комнатах Мэйнор Хауза, на солончаках и замер в тишине раннего утра.

Волна снова отошла и опять вернулась, пенясь и смеясь, лаская его лицо…

28. Эпилог

— Два зуба? — сказал инспектор Скотленд-Ярда с возмущением. — У него семь! Три внизу и четыре наверху. Мы с Мэри сходим по нему с ума! Ты зайдешь к нам взглянуть на него, когда поправишься?