— Имя… Профессия… Дата рождения…
Его перо скрипело, и зеленый нарукавник медленно полз вслед за ним по бумаге.
— Почему Вы явились только теперь?
— Потому что сначала я пытался найти работу сам.
— Ну да, — сказал он и протянул мне регистрационное удостоверение безработного. — Первое денежное пособие — через три недели на Геллертштрассе.
— А как быть до тех пор? — спросил я покорно.
Но он уже нажимал на кнопку звонка для вызова следующего посетителя.
В середине марта я отправился за пособием на Геллертштрассе. Хотя я и пришел туда пораньше, к восьми часам утра, но застал там уже многих других посетителей.
Очередь, как длинная серая змея, маленькими толчками медленно продвигалась вперед.
«Рум-бум…» — гремит штемпель в окошечке. — Очередной готов, и все смещаются на шаг вперед. «Рум-бум… Рум-бум…» — два шага. Очередь перемещается ритмично, напоминая процессию нищеты. Ритмично, в такт ударам литавр нужды.
Подошла моя очередь. Все произошло так же быстро. Я спрятал деньги и быстро вышел. К этому времени очередь стала еще длиннее. Притупленные взгляды, безысходность, затхлый запах бедности. И постоянное «рум-бум… рум-бум…», которое действует так удручающе.
Я вышел на улицу. Идти было некуда… Я остался на самой нижней ступеньке жизни. Почему? Как это зависело от меня самого?
Годы пребывания на морских судах никак не похожи на жизнь, как сыр в масле. И теперь, когда я пробился, наконец, через все препоны, земля стала уходить из-под моих ног. В свои двадцать четыре года я был обездолен и опустошен.
Почему? Каждый, кого ни спроси, пожимал плечами: «Да, мой дорогой, нет никакой работы, такова жизнь!» Черт побери! Почему эти, там наверху, министры, партийные бонзы, чиновники, ничего не делали, чтобы все изменить?! Как они могли спать спокойно, если здесь молодой человек, здоровый и сильный, нуждается в работе… жаждет работы! И при этом истлевает от безделья, как гнилая солома!
Жалкая подачка, которую они бросали нам, спасала только от голодной смерти. Да и ее то давали вынужденно, так как страшились нашего отчаяния. И при этом безнравственно обволакивали нищенские гроши лживыми статьями своих газет, которые были переполнены прекрасными оборотами речи и социальным сочувствием. Ах, эти господа, они лишь катились накатанной дорогой своих предвыборных изречений: «Живи сам и позволяй жить другим»! Но действительность лишила их громкие фразы мишуры. Мы здесь, внизу, видели жизнь такой, какой она была на самом деле. «Живи сам и позволяй умирать другим!» — вот что было их настоящим девизом!
Меня охватила лютая ненависть к этому лживому безразличию. И в эти дни я стал членом национал-социалистского движения…
В лагере свободной трудовой повинности в замке Фогтсберг в Фогтленде.
В колонне «Хундсгрюн»[88]
Я заявил о своем желании вступить в организацию добровольной трудовой повинности.
Чтобы действовать наверняка, я написал одновременно в несколько трудовых лагерей. Но все они отклонили мою просьбу. Дескать, я уже недостаточно молод в свои двадцать четыре года…
Только Лампрехт, руководитель лагеря в Фогтсберге, согласился взять меня. «Если Вы согласны начать рядовым добровольцем, — писал он, — то можете прибыть».
Через три дня я выехал. Дорога была скучной. Одна получасовая стоянка в Плауене. Я шел по маленькому городу с неровной булыжной мостовой и белыми домами ремесленников. Было жарко и пыльно. Конец августа, лето шло к закату, листва деревьев начала желтеть.
Я ощущал ущербность предстоящей жизни. Если бы речь шла о море, я был бы рад, а сейчас радоваться было нечему. Понятно, что любая активная деятельность лучше, чем гнилое прозябание в безделье. Но все же я душой и телом уже был моряком, а моряк на суше чувствует себя как утка на берегу.
В саду одной из вилл сидела девушка, белокурая и вся в белом. Я смотрел на нее, и горько осознавал, что меня от нее отделяет гораздо большее, чем решетка палисадника.
Решение созрело мгновенно. Я зашел в цветочный магазин, купил розы и отправился прямиком в палисадник, в котором сидела девушка.
Когда я открыл кованую железную дверь, она звякнула. Девушка подняла на меня глаза. Я подошел к ней прямо через газон, протянул ей букет, наклонился и поцеловал ее.
От удивления у нее открылся рот, но она ничего не сказала. А я постоял еще мгновение, затем повернулся, вышел и не оглядываясь быстро пошел вниз по улице, к вокзалу. На этом мое пребывание в Плауене окончилось. Поезд двинулся дальше, и во второй половине дня я прибыл в Ольсниц.