Большинство тех из команды «Ройал Оук», кто смог спрыгнуть с тонущего корабля, были едва одеты и явно не готовы к встрече с обжигающе ледяной водой. Толстый слой мазута покрывал поверхность моря, заполняя легкие и желудки людей, мешая им плавать. Из тех, кто попытался проплыть 800 метров до ближайшего берега, уцелела лишь горстка. Гатт включил ходовые огни «Дэйзи II», и вместе с командой смог вытащить из воды 386 человек, включая командира «Ройал Оук», кэптена Уильяма Бенна. Спасательная операция продолжалась в течение еще двух с половиной часов почти до 04.00, когда Гатт прекратил дальнейший поиск, доставив спасенных на «Пегасус». Несмотря на помощь катеров с «Пегасуса» и подошедших из гавани, именно он спас почти всех оставшихся в живых, за что и был впоследствии награжден «Крестом за отличие в службе» — единственная военная награда, присужденная британцами в связи с бедствием.
Гюнтер Прин
МОЙ ПУТЬ В СКАПА-ФЛОУ[67]
Прыжок
Лейпциг. Холодное лето 1923 года.
Инфляция разорила всех. Наши родители обеднели…
Шел дождь. Улицы выглядели призрачно серыми и грязными.
— Ну что, скажем о нашем решении сегодня? — спросил Хайнц.
Я размышлял о реакции моей матери и медлил с ответом.
— Уверен, что моего старика от такого хватит удар, — Хайнц для убедительности рубанул воздух рукой.
Однако перспектива подвергнуться отцовской порке, похоже, его не останавливала. Он был тверд в своем решении.
Подойдя к нашей двери, мы распрощались.
Через несколько шагов Хайнц обернулся и крикнул:
— Я скажу своему старику сегодня же, непременно! — И размахивая портфелем, скрылся за углом.
Я поднялся по лестнице. Это была узкая, стертая ногами деревянная лестница, едва освещенная маленьким оконцем, выходившим во двор. Дверь открыла мать. Она была в фартуке, запачканном красками.
— Пст! Тихо, Гюнтер, — прошептала она. — Господин Буцелиус еще спит.
Буцелиус был толстым студентом, который снимал у нас комнату, расположенную сразу справа от входа. Он учился уже в четырнадцатом семестре. До полудня он проводил время в постели. Он говорил, что так ему лучше работается. При этом обычно через дверь доносился его храп.
Я прошел в нашу комнату. Стол был уже накрыт. За ним в своих высоких детских стульчиках сидели Лиза-Лотта и Ганс-Иоахим с бледными, испитыми личиками. На полке лежали три письма в голубых конвертах: счета!
Подошла мать и принесла еду. Это был перловый суп.
— Много? — спросил я, кивнув головой на голубые конверты.
— Хуже всего с зубным врачом, — вздохнула мать и добавила: — Хотя люди, которым нечего есть, не нуждаются в зубах.
Я взглянул на нее. На ее добром лице было выражение горечи и муки. Нет, пожалуй, я не должен ей сообщать о своем решении, по крайней мере, сегодня.
После обеда, в то время как она убирала стол, она сказала:
— Когда выполнишь домашние задания, отнеси-ка кружева к Клеевитцам и Брамфельдам. Снова пришла коробка с ними.
Я кивнул головой. Это было неприятным поручением, однако мы жили этим.
Моя тетя закупала кружева в Рудных горах,[68] а мать сбывала их в Лейпциге в маленькие магазины и частной клиентуре.
Это давало скудный доход, а подчас и его не было.
К вечеру я отправился в путь. Картонная коробка была непомерно велика, и меня мучила мысль о возможной встрече со школьными приятелями.
Магазин находился на новом рынке. Маленький магазин с крохотной витриной, в которой виднелись старомодное белье, ночные сорочки с ажурной вышивкой, филейные скатерти и коклюшечные кружева. Все это выглядело, как содержимое бельевого шкафа из восьмидесятых годов прошлого века.
В магазине я застал старшую из сестер Клеевиц, маленькую, сухую женщину с острым носом и черными, как у птицы, глазами.
— Добрый вечер, — обратился я к ней и поставил свою коробку на стекло прилавка. — Моя мать прислала Вам кружева.
— Мог бы придти и пораньше! — прошипела она. — Уже темнеет!
Она сняла крышку коробки и начала рыться в кружевах. При этом она беспрерывно бормотала себе под нос:
— Конечно, снова неотбеленные… и снова один и тот же узор: «Глаза Бога»… никого сегодня не интересуют глаза Бога… я говорила уже об этом в предыдущий раз…
Я молчал.
Звякнул колокольчик на двери магазина, и вошла клиентка.
Фройляйн Клеевиц оставила меня и занялась ее обслуживанием. Надо было видеть, как она преобразилась, каким любезным стало выражение лица, как мелодично зазвенел ее голос.