Раздался смех.
— Надеюсь, он не молится о том, чтобы лишить нас еще и солонины в наших мисках, — сказал Шлегельсбергер.
Мы увидели, как наискосок через палубу к «синагоге» бежит Йессен. Задыхаясь, он возмущенно затараторил:
— Дети мои, я с камбуза! Там Балкенхоль и пьет молоко! Я сам видел! У пасти большая банка сгущенного молока и слышно только: «клук-клук-клук»!
Это возымело такое действие, как будто у всех разом открылся выход накопленной ярости. В «синагоге» — крик и ругань: «Эта коварная свинья… этот жид… ну, держись, собака, мы засунем тебе это…»
И затем Виташек сказал веско и важно, как председатель суда присяжных:
— Сегодня ночью мы этому коку устроим…
Наступившая ночь была темной, свет звезд заслоняло знойное марево, только тонкий золотой серп луны пробивался между облаками.
До полуночи мы были свободны от вахты. В десять часов мы украдкой, в чулках, пробрались на бак. Дверь на камбуз была открыта. На камбузе сидел кок Балкенхоль и писал. На его лысом темени отражался свет керосиновых ламп. Мы столпились в тени у входа, и Циппель жалобным голосом выкрикнул:
— Балкенхоль!
Кок поднял голову. Его выпученные темные глаза с любопытством и недоверием вглядывались в темноту.
— Балкенхоль! — повторил Циппель вкрадчивым, умоляющим топом.
Балкенхоль откашлялся.
— Кто здесь? — спросил он настороженно.
— Дай мне, пожалуйста, кружку кипятка, — промямлил Циппель.
— Нет! — наотрез отказал Балкенхоль, как всегда, когда мы сто о чем-нибудь просили.
Некоторое время было тихо. Мы думали уже, что Балкенхоль заметил нас, настолько пристально смотрел он в темноту, где мы стояли. Но он только сказал:
— А вообще, если тебе чего-то от меня нужно, зайди.
— Не могу, — ответил Циппель.
И жалобно добавил:
— Моя нога, ох, моя нога…
У Балкенхоля проснулось любопытство. Он встал и, переваливаясь с ноги на ногу, осторожно и недоверчиво вышел на палубу.
В следующее мгновение из темноты за дверью вынырнули две тени, набросились на него и с быстротой призраков утащили на ростры в темный проем за спасательными шлюпками. Оттуда послышались дробные удары, подобно тем, что раздавались по воскресеньям, когда Балкенхоль делал отбивные котлеты. И в промежутке между ними — его приглушенный жалобный голос:
— За что? Что вам от меня нужно? Я ничего вам не сделал!
— Как ничего не сделал!? — ответил злобный голос. — А кто все время варил нам отвратительную баланду!
Тут вступил второй голос:
— А наше молоко кто выпил, потная свинья!?
— Я… выпил молоко?.. Никогда в жизни!..
— Не лги! Йессен видел это!
Голос Балкенхоля перешел на визг:
— Это подлая собачья ложь… я только вылизал пустую банку, которая осталась от «Старика»… Там не было и трех капель!.. Так вот вы какие! Когда Шлангенгрипер разрешает давать вам молоко, то я здесь не при чем, и вы молчите! И вы гнете спину перед ним: «Так точно, господин капитан… Спасибо, прекрасно, господин капитан!» И подставляете ему задницу… А когда он запретил выдавать «напиток вахтенных», то получается, что это я у вас его отнял? За что вы меня-то лупите? Шли бы вы на шканцы и сказали все прямо в лицо «Старику», если вы настоящие парни!..
Со стороны бизань-мачты донесся кашель. Это подавал сигнал опасности Шёнборн, которого мы поставили там для охраны. Сразу после этого послышались шаги, и из темноты появился Рудлофф, третий офицер.
— Ну и ну, — удивился он, увидев нас, — свободные от вахты и не в койках?
— Ах, господин Рудлофф, — ответил лицемерно Кремер, — ночь так хороша!
— Да, она действительно прекрасна, — сказал Рудлофф и отправился дальше.
Он был лиричен по природе, и мы подозревали даже, что он пишет стихи. Однако мы уже вдоволь насытились прелестью этой ночи и потому тут же расползлись по своим койкам.
Во время следующей утренней вахты проводились работы по ремонту такелажа. Стоя на перте[73] нижнего рея, я работал с грот-брамселем,[74] а выше меня, сидя верхом на рее, — Циппель. Мы были одни. Глубоко под нами виднелась палуба.
Внезапно Циппель склонился ко мне сверху и сказал:
— Пойдешь с нами? Мы решили бежать в Пенсаколе.
Я испугался: