Я прошу вас не разлучать меня с ним до тех пор, покуда есть возможность», после чего никто ее не смел просить и она оставалась целый день одна в своих комнатах и ходила беспрестанно к телу без свидетелей… На другой день опять просил ее князь переехать к нам в дом, хоть на несколько дней, на что она согласилась, и уже 4-й день у нас…»
Оставим в стороне сообщение о докторе Александровиче, которого никто в официальных документах не упоминает, а также двусмысленную фразу императрицы, обращенную к Волконскому. Нельзя, однако, не обратить внимание на то весьма странное указание, что еще утром 18-го, когда, согласно записи Волконского в журнале, «государь стал немного посильнее, что и продолжалось до вечера», тот же Волконский просит Шихматовых приготовить их дом для императрицы. Припомним, кстати, что в ночь с 17-го на 18-е Волконский «в первый раз завладел» постелью Виллие, чтобы «быть ближе к императору».
Есть и другие документы, и первое место среди них занимают письма Елизаветы Алексеевны к ее матери, маркграфине Баденской и к вдовствующей императрице Марии Федоровне. Не будем утомлять читателя цитированием этих писем, скажем только, что в них выражается приличествующая случаю скорбь, и ничего другого императрица не могла, конечно, написать. Можно обратить внимание лишь на одну фразу в письме к Марии Федоровне от 19 ноября: «Пока он останется здесь — и я останусь, а когда он уедет, уеду и я, если это найдут возможным». Что имела в виду императрица, написав «если это найдут возможным»? Кто найдет возможным? Вряд ли можно подразумевать при этом врачей, так как если бы Елизавета Алексеевна видела возможное препятствие к своему отъезду из Таганрога одновременно с телом покойного в совете врачей (в связи с ее нездоровьем), она, вероятно, написала бы: «если врачи найдут возможным», или, еще вернее, «если позволит состояние моего здоровья». Надо полагать, императрица имела в виду не врачей, а кого-то другого — одно или несколько лиц, от распоряжения которых зависел дальнейший распорядок дел в связи с событием 19 ноября.
К событиям первых дней, последовавшим за смертью, относятся еще два документа: рапорт Дибича Константину Павловичу от 19 ноября и Акт о кончине императора того же числа.
В рапорте Константину Павловичу Дибич сообщал: «С сердечным прискорбием имею долг донести Вашему императорскому величеству[2], что Всевышнему угодно было прекратить дни августейшего нашего государя императора Александра Павловича сего ноября, 19-го дня, в 10 часов 50 минут пополуночи здесь, в городе Таганроге. Имею честь представить при сем акт за подписанием находившихся при сем бедственном случае генерал-адъютантов и лейб-медиков».
Акт о кончине подписали член Государственного совета генерал-адъютант князь Петр Волконский, начальник Главного штаба генерал-адъютант барон Дибич, тайный советник лейб-медик баронет Яков Виллие и действительный ст. советник лейб-медик Конрад Стоффреген. С акта о кончине был сделан перевод на французский язык, причем под французским текстом стоят не четыре, как под русским, а пять подписей: еще и подпись генерал-адъютанта Чернышова. Такое разночтение удивляет и невольно наводит на мысль, что для «заграницы» требовалось увеличить количество подписей — для большей, так сказать, убедительности…
Следующий документ — протокол вскрытия тела, составленный 20 ноября. Среди девяти подписей, стоящих под протоколом, значится и подпись доктора Тарасова (пятая подпись: «Медико-хирург надворный советник Тарасов»). Это несомненно один из важнейших документов, с которым приходится считаться.
Протокол этот надо дополнить строками из воспоминаний Н.И. Шенига, состоявшего при бароне Дибиче по квартирмейстерской части. Речь идет о бальзамировании тела.
«21 числа, поутру в 9 часов, — пишет Шениг, — по приказанию Дибича отправился я, как старший в чине из числа моих товарищей, для присутствия при бальзамировании тела покойного государя. Вошед в кабинет, я нашел его уже раздетым на столе, и четыре гарнизонных фельдшера, вырезывая мясистые части, набивали их какими-то разваренными в спирте травами и забинтовывали широкими тесьмами… Они провели в этом занятии всю ночь, с той поры как Виллие вскрыл тело и составил протокол… Кроме вышеназванных лиц и караульного казацкого офицера никого не только в комнате, но и во всем дворце не было видно… Доктора жаловались, что ночью все разбежались (!)…»