Рассмотрение пролога, в котором речь ведется от лица того, кто сподобился будто бы откровения о св. Граале, приводит лишь к решительному признанию подлога в его основе.
Полен Парис видит в прологе только несколько интерполяций, к которым он относит, между прочим, вывод отшельником своей генеалогии от лиц романа, но вообще готов считать пролог подлинным. Нам же кажутся подозрительными не одни лишь подробности, и мы заключаем о непринадлежности пролога даже по основе тому лицу, которому он усвояется, принимая в соображение все содержание его.
Арфа друида. С гравюры С. Ф. Равенета, 1752
Прежде всего является странным, что автор пролога считает нужным умышленно скрывать свое имя. Указанием причин, по которым он поступил так, он совершенно подрывает доверие к исходящему от него свидетельству не только о виденном и узнанном, но и о самом себе. Он сознает себя слишком низким лицом для того откровения, которого будто бы удостоился, и понимает, что – назови он себя – ему мало поверили бы; поэтому для него лучше молчать. А ведь правое дело не укрывается, и человек, твердо веривший в истину своих речей, поступил бы иначе. Во-вторых, автор пролога боится заранее, как бы не поймали его в чем-нибудь, и старается наперед свалить вину на переписчиков. Он сам понимал всю дерзость и смелость своего рассказа, который действительно был необыкновенен для того даже века. Писатель пролога шагнул за пределы дантовского замысла. Различные видения были тогда в большом ходу. Укажем на пример, близкий бриттам. О св. Патрике рассказывалось, что он сподобился видеть Господа и воссесть по правую от Него руку. Сам Бог повелел ему отправиться в Ирландию для проповеди. У нашего автора все это доведено до крайности. Он не только беседовал с Богом и был озарен свыше, причем уста его исполнились бесчисленных языков; ему была открыта величайшая тайна Mиpa («lе plus grand secret du monde»). О врученной ему книге Грааля Спаситель сказал: «Я доверяю тебе величайшее чудо, какое только может восприять человек. Вот книга, которая написана моей рукой и которую до́лжно читать сердцем; никакой смертный язык не может произносить ее слов без того, чтобы не действовать на четыре стихии, не смущать небес, не волновать воздуха, не разделять земной утробы и не переменять цвета вод. Телесная и душевная радость достанется в удел всякому, кто откроет книгу с чистым сердцем, и кто ее узрит, тому нечего бояться внезапной смерти, как бы ни были велики его грехи». Пустынник был не только вознесен на третье небо; он удостоился даже того, чего не удостоился апостол Павел, – он видел Троицу и нашел возможным по этому случаю исправить сказанное апостолом Иоанном, который говорит, что для смертных очей немыслимо зреть Св. Троицу. Мы не говорим уже о том, что и принадлежности, которые были необходимы для письменного изложения легенды, были вручены Богом. Самый выспренний и преисполненный фантазии, но в то же время строгий отшельник не усвоил бы себе подобной чести. В прологе не видно и следов смирения и благоговения аскета. Не таково было бы произведение, написанное в отшельнической тиши с целью изобразить действительно, по мнению автора, представлявшееся ему видение или изложить религиозную легенду. Очевидно, что рассматриваемый пролог был составлен от начала до конца человеком, которому было необходимо во что бы то ни стало сообщить кредит своему вымыслу, – человеком, рассчитывавшим на эффект и желавшим поразить читателя картиной, подобной тем, которые нередки в большом романе о св. Граале. Написание пролога могло точно так же исключительно принадлежать богатому фантазией творцу большого Грааля, как и изобретение множества других эпизодов.
Таково впечатление, производимое на читателя прологом к роману о св. Граале, вследствие доверия к показанию которого составилась фабула о легенде VIII в., переданная у Гелинанда[42].
Помимо всего содержания пролога, недоверие в существовании основы для него в какой-нибудь легенде VIII в. возбуждают и другие обстоятельства.
Нет ни малейших следов, и с полной вероятностью можно отрицать особенную популярность и даже простую известность легенды о чаше Иосифа Аримафейского в среде членов бриттской церкви – в письменном ли изложении или в устных пересказах, до XI столетия.
Сказание, подобное сказанию о Граале, мог составить в Англии в период от начала XI в. до Мапа разве какой-нибудь гластонберийский монах. Но автор романа, к которому принадлежит пролог, говорит, что латинская легенда, послужившая ему оригиналом, была найдена им в Солсбери, да и все произведение Мапа обличает пользование не Гластонберийской легендой[43]. Поэма де Борона, которую Вильемарк считает обработкой легенды, изложенной отшельником[44], служит также подтверждением, что сказание о Граале, которое было под руками у писателей романов, вращалось пред появлением последних не в этой мнимой галльской редакции.
42
Гелинанд мог говорить о существовании истории, quae dicitur de Gradali, только на основании пролога.
44
Брон поэмы, по мнению Вильемарка, – Брон приводимых у последнего кельтских сказаний. Вильемарк игнорирует, что имя Брон носили некоторые епископы древней бриттской церкви.