А потом все его печали, ошибки и желания сплавились в необъяснимом взрыве энергии.
— Ох, Орелия!
Он бросился на нее, промахнулся, споткнулся и рухнул за спинку дивана.
— Вы — самый глупый мужчина из всех, которых я встречала в жизни, — захихикала Орелия, поднимая его в свои объятия.
Только монах мог бы описать происходившее в последующий час как «порыв страсти». Были и борьба, и суетливая возня (в основном Облонга), и жаркие объятия (в основном Орелии), и временами хихиканье. Тем не менее после всего они пребывали в наилучшем расположении духа, обнаружив, что источник их страданий таится в неизрасходованной любви.
Давняя история
Уинтер восседал во главе стола, положив правую руку на «Книгу римских рецептов». Обычно холодным и рациональным Сликстоуном теперь овладела паника:
— Там на дороге всадники, вооруженные всадники!
— Неужели? — беспечно ответил Уинтер.
— Колдовство карается смертной казнью. Нам нужно бежать.
— Они считают науку колдовством, а колдовство — наукой. Несчастные глупцы!
— Я отправляюсь в «другое место» — больше идти некуда.
Уинтер лишь улыбнулся.
— Они в первую очередь бросятся к плите. Фортемейн им наверняка про нее рассказал. Ты не успеешь.
— Фортемейн — предатель.
— Нет, он просто сентиментальный дурак, а это другое. Он всегда действовал в соответствии со своими идиотскими принципами. Предатели же отрекаются от собственной веры. — Уинтер постучал пальцами по книге. — Я провел последний эксперимент. Я нащупал тень силы, подвластной только богам.
Последний эксперимент: Уинтер рассказал ему о тончайшей из сил, столь же могущественной, сколь и опасной. Сликстоун желал ею овладеть.
— Какой от нее толк, когда ты болтаешься с петлей на шее? Вы говорили, что здесь есть подземные туннели, — почему бы нам не сбежать?
— У меня нет ни малейшего желания скрываться. Я буду в саду. Пойдем со мной.
— Отдайте мне камни и книгу. Дайте мне провести эксперимент.
Уинтер не обратил внимания на его просьбу и передал «Книгу рецептов» Кэлксу Боулу:
— Спрячь ее там, где мы договорились, а потом оставь меня в саду с моим самым близким другом Вероналом Сликстоуном.
Сликстоуна охватила дрожь: Уинтер почти обезумел. Он собирался пройти через страсти Христовы, от прощания в саду до казни. Теперь Сликстоун все понял: Уинтер хотел стать равным самому Спасителю, а значит, ему отводилась роль Иуды.
Повторять не пришлось. «Джек, проворней, Джек, скорей»[39]. Началась новая игра: теперь Уинтер — его враг, а вооруженные всадники — его друзья. Сликстоун обрадовался освобождению — Уинтер слишком долго над ним довлел. Его щенячья любовь к Уинтеру превратилась в ненависть. Сила, которую дарил последний эксперимент Уинтера, должна достаться ему.
Сликстоун стоял в стороне, глядя, как Уинтер скользит своей неслышной походкой среди лужаек и увядающей лаванды, явно смирившись с ожидающей его участью. Он слышал цокот копыт, свист извлекаемых из ножен мечей и топот ног людей, бегущих через поместье.
Отряд возглавлял знакомый высокий человек: вернулся сэр Роберт Оксенбридж.
Сликстоун поспешил к нему навстречу и указал направление:
— Если вам нужен дьявол, он там.
В сумраке зала суда белели кружева воротников — обвинителя, судьи, пристава и даже охранников, стоявших по обе стороны скамьи подсудимых. С чисто выбритой головой и без воротника, обвиняемый, казалось, принадлежал к другому биологическому виду.
Биологический вид — это выражение ядовитой красной нитью тянулось через весь процесс.
— Герион Уинтер, я признаю вас виновным в бесчеловечных экспериментах по скрещиванию детей с животными, насекомыми и птицами, в искажении естественных видов по вашему желанию.
Сэр Роберт Оксенбридж сделал паузу. Слова тускнели, не в силах отразить ужас тех реальных существ, которых приставы нашли и уничтожили в «другом месте», как осторожно называло его обвинительное заключение. Подобные кошмары выходили за рамки языка судопроизводства. Ему следовало нанять поэта, чтобы закрыть дело. Второе обвинение казалось обыденным в сравнении с первым.
— Я признаю вас виновным в захвате неизвестной территории и присвоении ее для собственных нужд вместо нужд вашего суверена королевы Елизаветы.
39
Английская детская считалка: