Чтобы добраться до лавки книготорговца, Луи понадобилось более часа. Крошечная лавка находилась в тупике, расположенном в глубине улицы Дофин. Заметив, что дверь открыта, Луи вошел.
Марго только что вернулась из Дворца правосудия. В широкой бархатной юбке и плотно облегающем корсаже, получившем впоследствии название а-ля Кристин, ибо его ввела в моду королева Швеции,[42] она снимала с верхних полок книги.
Марго помогал высокий молодой человек, крепкий и широкоплечий, словно грузчик. Его белокурые — почти белые волосы сливались с плохо подстриженной густой растительностью на лице, а непропорционально большой нос с перебитой переносицей и широкие мозолистые ладони и волосатые руки напомнили Луи медведя.
По его мнению, молодой человек совершенно не подходил хрупкой Марго.
Заметив Фронсака, взгляд приятеля молодой женщины посуровел.
— Здравствуйте, Марго, — произнес Луи, не обращая внимания на человека-медведя. — Я обещал впредь не забывать вас.
— Господин Фронсак!
Увидев Луи на пороге своего скромного жилища, Марго от неожиданности выронила из рук книгу. — Могу я поговорить с вами наедине?
— Мишель Ардуэн — мой жених, — уверенным тоном ответила она, — и от него у меня секретов нет.
Решив, что девушке виднее, Луи достал из кармана кожаную сумку.
— Это вам от маршала де Бассомпьера. Здесь десять тысяч ливров золотыми луидорами. Сейчас я составлю расписку, вы подпишете ее, и я отнесу ее в контору — если вы, разумеется, решите взять эти деньги. Но если хотите, я могу их поместить к какому-нибудь банкиру.
Он протянул мешок. Марго взяла его, открыла, побледнела, медленно опустилась на единственный в лавке табурет и разрыдалась.
Растерявшийся Луи не знал, что делать. Наконец он обратился к Ардуэну, пытавшемуся успокоить невесту:
— Марго сказала, что вы плотник?
— Верно, я работаю в артели.
Выпрямившись, Ардуэн гордо скрестил на груди руки.
— Я мог бы предложить вам работу… сколько вы получаете?
— От двадцати до тридцати су в день, зависит от стройки, иначе говоря, от ста до ста пятидесяти ливров в год. Это не много… — Бросив взгляд на вытиравшую слезы Марго, он в растерянности добавил: — С таким заработком жениться не возможно. Сегодня один только хлеб стоит три су!
Переведя взгляд на мешок с деньгами, который Марго поставила на лавку, он с чувством воскликнул:
— Вы принесли ей целое состояние! Как нам вас благодарить?
— Это не подарок, эти деньги задолжали отцу Марго. Я могу предложить вам пятьсот ливров в год, вам и Марго, если вы согласитесь работать у меня. Но вам придется уехать из Парижа.
Марго вытерла слезы: слова Луи явно заинтересовали ее.
— Почему бы и нет, — неуверенно произнес Ардуэн, теребя бороду, — но что нужно делать?
— Король пожаловал мне звание кавалера ордена Святого Людовика и землю, но тамошний замок, точнее, большой каменный дом очень старый и почти развалился. Я хочу поручить вам руководить работами по восстановлению дома, вы наймете рабочих и станете следить за их работой. Еще мне хотелось бы доверить вам заботы по восстановлению урожайности земель. Поместье находится в Мерси, неподалеку от Шантийи.
Молодые люди переглянулись. Для них предложение Луи было неслыханной удачей.
— Когда надо дать ответ? — робко спросила Марго.
— Когда сможете. Сообщите ваш ответ в контору моего отца, что находится на улице Катр-Фис, там вам скажут, где меня найти. Приступать к работе можно немедленно.
— Не могли бы вы сейчас взять эти деньги с собой? — спросила Марго. — На время?
— Я вам это уже предложил.
Достав из мешка десяток луидоров, девушка вручила мешок Луи, и тот, отметив взятую сумму в расписке, составил окончательный документ и дал подписать его Марго.
— Я положу эти деньги в наш сундук. Вы придете, когда вам будет удобно, и заберете их, или, если пожелаете, я помещу их к какому-нибудь банкиру.
Опустив мешок в карман, Фронсак попрощался и с чистым сердцем вышел: свое обещание он исполнил.
Через день грянули такие морозы, что прежние холода показались парижанам едва ли не летней прохладой.
В домах замерзало вино, Сена покрылась толстым слоем льда. Люди перестали пользоваться мостами и пешком перебирались с одного берега на другой. Впрочем, дома покидали только ради поиска дров.
Улицы опустели: казалось, жители столицы погрузились в долгую зимнюю спячку. А у кого не было крыши над головой… их закоченевшие тела лежали на улицах, и никто их не подбирал.
В это утро Луи велел Никола подстричь ему бородку, и сейчас он сидел перед разложенными на столе баночками с кремами, гребнями и щетками.
Внезапно в дверь постучали, и Никола, отложив ножницы, отправился открывать. За дверью стоял офицер в гвардейской форме, прямой, с усами, закрученными еще более лихо, чем у Гофреди, впрочем, сейчас усы покрылись инеем, а потому, несмотря на хищную улыбку, тяжелую испанскую шпагу и высоченные, до середины бедра, сапоги, гвардеец выглядел скорее смешным, нежели грозным.
— Я пришел к шевалье де Мерси, — заявил он Никола. Голос гвардейца звучал как удар кнута. Он не просил, он приказывал.
Услышав его голос, Фронсак, как был, в рубашке, держа в руках бритву, вышел к гостю.
— Господин де Баац! — удивленно воскликнул он, узнав фанфарона. — Какая приятная неожиданность! Входите скорее!
Действительно, это был гвардейский офицер из Лувра, тот самый, что некогда вызвался передать письмо Мазарини. Щелкнув каблуками, офицер поклонился, и шпоры его задорно зазвенели.
— Я на службе, шевалье. Его преосвященство желает видеть вас немедленно, и мне поручено сопровождать вас и охранять.
— Черт возьми! В такой холод! Но по крайней мере, могу я завершить свой туалет? Надеюсь, тем временем вы не откажетесь разделить со мной завтрак?
Де Баац бросил жадный взор на накрытый стол и, дернув себя за ус, решительно ответил:
— Разумеется, если вы настаиваете, сударь. Я не хотел вам мешать… но, конечно, жаль, если все эти вкусные вещи испортятся.
И, долее не раздумывая, он устремился к столу и, усевшись, принялся уничтожать все, до чего мог дотянуться.
Луи вернулся в спальню, испытывая легкое беспокойство.
Стоило ли предлагать офицеру разделить с ним завтрак?
Завершив туалет, Фронсак вышел в комнату, служившую ему столовой и гостиной, и убедился, что совершил ошибку: офицер прикончил и мясо и хлеб и выглядел довольным и сытым.
— Если у вас найдется немного вина, чтобы запить… то я, сударь, не откажусь, — произнес офицер.
Луи решил, что сегодняшнее утро послужит для него уроком. Нельзя из простой вежливости приглашать за стол гвардейцев или мушкетеров, ибо и те и другие справедливо снискали репутацию обжор и наглецов.
Вздохнув, он сделал знак Никола, с изумлением взиравшему, как заботливо приготовленный им завтрак исчезает в утробе прожорливого офицера.
— Никола, открой бутылку бургундского для нашего друга. А потом отправляйся в «Толстуху-монахиню» и прикажи седлать моего коня. Мы скоро придем.
Он сел за стол и остатками варенья, которыми пренебрег гвардеец, намазал тартинку.
Опорожнив бутылку и оглядевшись в поисках второй, де Баац убедился, что вина больше нет, и заявил, глядя на Луи:
— Господин Фронсак, решительно вы мне нравитесь. Вы щедры и великодушны, к тому же, я слышал, вы не слишком ладили с покойным кардиналом. Говорят, вы преданы монсеньору Мазарини, а я его должник, ибо он только что предложил королю призвать ко двору господина де Тревиля. А Тревиль, да будет вам известно, мой друг. С его помощью я надеюсь через год или два покинуть гвардию и вступить в полк мушкетеров. Так вот, я предлагаю вам свою дружбу.
Поставив стакан на стол, он протянул руку и, схватив ладонь Луи, долго жал ее, хотя владелец ладони удовольствовался бы менее чувствительным рукопожатием.