Глава двенадцатая
Через пару месяцев я узнала, что Ирка начала готовиться к гиюру[1].
Это было как гром среди ясного неба – Ирка и религия? Вместе они в моей голове никак не укладывались.
– Зачем тебе это надо? – недоумевала я. – Подумаешь, я тоже только по папе еврейка, кому это мешает – быть полукровкой?
– Никому не мешает, – соглашалась она, быстро прожевывая бутерброд и запивая его кофе из термоса.
Было начало израильской осени – воздух казался невесомым, птицы кричали громче и резче, пустыня теряла краски.
Мы с Иркой сидим на нашем любимом камне во дворе больницы, сегодня короткий день – пятница, обход, выписки, скорая суббота.
Камень этот с недавнего времени я про себя начала называть Философским, оттого что беседы наши с Иркой становились день ото дня задумчивей. Причин было много, но самая главная – это, конечно же, больница.
Прошел первый шок, когда пришел и не понимаешь – где находишься, на каком свете. Появились знания, ловкость ума и рук. Осталось только приобрести ловкость сердца. Научиться отстраняться от больных, не ставить каждый божий день себя на их место, не умирать с каждым, помогать, не теряя хладнокровия, обрасти коростой, без которой не выжить. Стать деревом. Огромным мудрым деревом с толстой корой, с гибкими ветками и пышной кроной, деревом, дающим тень и тепло, укрывающим от непогоды, украшающим лес.
Но пока это были только мечты, а если прибавить к больничным будням новости из телевизора и Иркины рассказы про Илюшу, про дочек его и Людмилу, то становится понятным, отчего, приходя домой, переделав домашние дела и погуляв с Данькой, я проваливалась в недолгий сон без сновидений, да и какие могут быть сны, когда ужасов и беспокойств хватает наяву.
– Никому не мешает, – повторила Ирка и вытерла губы, стряхнула крошки с юбки, оставила термос и потянулась. – Но я недавно узнала, что если вдруг нееврейский человек умирает, то его на нормальном кладбище не похоронят, понимаешь?
– Нет, – призналась я, – не понимаю. Ты что же – умирать собралась?
– Ну вот еще, – фыркнула Ирка, – я-то умирать не собираюсь. Но вдруг у Бога на меня другие планы?
Я поглядела на нее внимательно. Ни особого беспокойства на лице, ни подавленности. Обычная Ирка – такая же худенькая, только живот торчит, уже очень даже торчит, между прочим. Еще глаза вроде стали больше, или это свет в них особый. Говорят, у беременных из глаз дитя смотрит. Может, так оно и есть, кто знает, разве что Бог.
– Ну и что это за штука такая – гиюр? – спрашиваю я.
– Странная штука, – признается Ирка. Замолкает. Опускает голову, водит пальцем по камню.
– А что странного-то, расскажи, – тереблю я ее.
– Я совсем не так себе все это представляла, – наконец отвечает она, – не так… Не так буднично. Приходит раввин, рассказывает истории из Танаха, мы слушаем, запоминаем. И рассказывает-то он совершенно без выражения. Монотонно.
– Конечно, – киваю я, – он небось это все наизусть уже знает.
– А вот и нет, – мотает Ирка головой. – Я тоже так думала сначала. А потом оказалось….
– Да что оказалось-то, не тяни, – и я поглядываю на часы, скоро пора возвращаться в отделение, передавать его дежурному и домой, домой, впереди полтора выходных, и это прекрасно.
Может быть, мы всем семейством поедем в лес за грибами, говорят, в лесах под Иерусалимом грибов видимо-невидимо, и все они крепенькие, рыжие, глазастые. Найти, догнать, схватить, почистить, пожарить в сметане, ах.
– Оказалось, что он вообще ничего не знает, – продолжает Ирка. – С утра до вечера сам заново все учит. Надо всем размышляет. И самое главное, – Ирка от досады закусывает губу, – он и сам знает о том, что ничего не знает.
Она вздыхает, смотрит на меня виновато:
– Не умею я объяснить, хочу, а не умею, по-дурацки получается.
– А ты попробуй еще раз, ведь как только получится объяснить мне, так и сама лучше поймешь, и мозги на место встанут. Как у нас в медицине, точно.
– Хорошо, – пожимает она плечами, – попробую. Но сначала вот тебе вопрос. Как по-твоему – что такое Библия?
– Ну и вопросики у тебя. Библия. Книга всех времен и народов.
– Ой, только давай без общих слов, – морщится Ирка, – ты отвечай, как будто на экзамене – четко и коротко.
– Хорошо, – усмехаюсь я, – если четко и коротко, то вот: Библия – это свод правил. Как правильно жить.
Ирка смотрит на меня, но не видит. Думает о своем. Выныривает, вздыхает, продолжает.
– Неправильный ответ. О том, как правильно жить, рассказано в десяти заповедях. Помнишь – не убий, не укради, не прелюбодействуй. И так далее, но эти три самые главные, пожалуй.