Больно. Как же больно. Только бы это прекратилось…
И тогда я взмолилась о помиловании. Хоть о чем-то, что заберет меня на минуту, поможет спрятаться. Всего на минуту. О чем-то, что подарит мне последний миг покоя, о чем-то, что поможет мне справиться с грядущим.
Но мне не дали убежища, и когда туман прояснился, а лихорадка прошла, я взглянула в его лицо и знала, что мои багряные грехи никогда не побелеют, как снег[15].
Я проснулся с рывком, учащенно дыша. Боль ото сна по-прежнему крутила мне желудок, из-за чего я свернулся клубком.
– Какого черта это было? – простонал я, садясь в кровати и вытирая пот со лба.
Это напомнило мне сон об Эли и вонючке Стьюи – сон, который не был сном. А затем, проснувшись, я увидел девушку – кузину Лизы Кендрик. Она прошла через дом и коснулась стены. И между нами установилась связь.
Но пока что я никакой связи не видел. Не в этот раз. Я встал с кровати и поплелся в ванную, чтобы прополоскать горло и умыть лицо холодной водой в попытке остудить жар, который всегда появлялся после подобных эпизодов.
Боль во сне принадлежала не мне. А женщине. Девушке… и она рожала. Ее мысли, боль, а затем и мальчик на руках, в чье сморщенное лицо она всмотрелась, – все это указывало на роды. Мальчик? Полагаю, что так. По крайней мере, она думала о младенце как о нем.
Может, это Эли показывал мне свое рождение, как свой ритуал перед сном? Но нет. Я смотрел на все не глазами Эли. Это не его мысли заполнили мою голову. С другой стороны, я еще никогда не переживал видения так, как с ним. Связь между нами была другой. Более сильной, более детальной. Так что это возможно.
И все равно я сомневался. Эли показывал мне образы, которые напрямую касались его и были важны в его понимании. Он никак не мог смотреть со стороны на свое рождение. Скорее, это было воспоминание Джорджии. Я будто смотрел на все ее глазами, испытывал ее эмоции, боль. Отчаяние. Ее переполняли страх и безнадежность. Я это ненавидел. Ненавидел, что она чувствовала себя так одиноко. Рождение Эли должно было стать праздником. Но во сне она не испытывала никакой радости. Только страх. Только боль.
Впрочем, это мог быть просто сон.
Такую вероятность тоже не стоило исключать. Может, мне настолько хотелось переписать историю, что мое подсознание воссоздало момент, подпитывавший мою вину и сожаления, и перенесло меня в комнату к Джорджии, когда Эли появился на свет? Я вытер капельки с шеи и спустился по лестнице, не включая свет. Мне нужен был стакан воды или чего-то покрепче.
Перед сном я оставил включенной лампу в гостиной. Стена с лицом девушки уже была отшлифована. Прошлым вечером я покрыл ее новым слоем желтой краски, закрашивая Молли, Сильви и остальных безымянных, даже несколько безликих девушек. Мне хотелось больше яркости в комнате. Белый меня утомил. Я достал пиво из холодильника и прижал банку к лицу, разглядывая солнечную светло-желтую стену, лишенную каких-либо мертвых лиц. Пока что, по крайней мере. Остальные стены я закрашу утром.
Я посмотрел вбок, думая о следующем участке, над которым нужно поработать. И увидел, что на дальней стене начала пузыриться краска.
– Вот черт!
Этого я и боялся – что остальные стены тоже придется шлифовать. Но с того момента, как краска на первой стене начала отслаиваться, прошло больше недели. Остальные стены не шелушились и не облупливались. Я подошел к ней и пригладил рукой неровности. И в эту секунду краска слезла, как оберточная бумага, которую развернули и откинули в сторону.
На меня смотрело мамино лицо с грустными глазами и немного мечтательной улыбкой. И тогда я понял, кто послал мне тот сон. Это воспоминание принадлежало не Джорджии. А моей матери.
Странно. С тех пор, как я приехал в Леван, меня постоянно тянуло рисовать. Я пытался себя контролировать и отдавал предпочтение холстам вместо заброшенных зданий, амбаров и горных склонов. Каждый день из-под моей руки выходил новый рисунок Эли. Я не мог остановиться. Некоторые я подарил Джорджии, поскольку хотел поделиться ими с ней, как она поделилась со мной фотографиями. Я отчасти боялся, что в какой-то момент она ворвется ко мне домой и кинет их мне в лицо, обвиняя в том, что я насмехался над ее болью. Но этого не случилось. В какой-то мере я даже об этом жалел, поскольку тогда у меня появился бы повод для ссоры с ней. Повод для встречи.
После того поцелуя я часто сомневался в разумности своего поступка. Он пульсировал, как живой, пурпурными волнами в моей голове. Может, поэтому я и чувствовал необходимость рисовать. Эли нередко являлся мне, показывая все те же мимолетные образы и отрывки из его жизни с Джорджией. Но впервые за все время я рисовал не для мертвых. Даже не для Эли. А для себя. Я хотел увековечить его. Увековечить в памяти Джорджии.