— Что вы с ним сделали? Он заговорил?
— Его заковали в цепи и подвергли первой стадии допроса, — ответил заплечных дел мастер, нервно потирая руки о передник. — Но мы ожидали ваше преосвященство, чтобы приступить к дальнейшим ступеням процедуры pro veritate[66].
Кардинал оттолкнул его, освобождая себе путь в следующее помещение. Чтобы туда войти, надо было спуститься еще на полдюжины ступеней. В нос ударила страшная вонь. Чад от горевших на стенах факелов ее только усиливал, делая совершенно непереносимой. За столом, предназначенным для обвинителей, никого не было. В комнате вообще никого не было. Только окровавленное тело, привязанное веревками к грубо сколоченной кобыле[67].
Человек тихо стонал. Никакой другой звук не пробивался сквозь избитые губы, превратившиеся в сплошной лиловый синяк.
Кардинал с ледяным лицом повернулся к инквизитору:
— Так вы рискуете убить его прежде, чем он скажет то, что мы хотим знать!
Тот покачал головой, уверенный в себе.
— Инквизиция произвела только первое, самое легкое воздействие. Никакой опасности нет. Мы не какие-нибудь варвары, как немецкие доминиканцы. Рядом всегда находится хирург курии, чтобы удостовериться, не задет ли какой-либо из жизненно важных органов. Если вы боитесь за жизнь пленника, то будьте спокойны.
— О чем вы его спрашивали?
— Ни о чем.
— Как это? — воскликнул пораженный кардинал.
— Таков обычай, установленный в деле выяснения истины. Только полное и добровольное признание, не обусловленное ожиданиями подследственного, может вернуть душу грешника к той абсолютной чистоте, коею она наслаждалась до впадение в заблуждение. А также уверить мастера наказания в том, что в момент признания подследственный не взял на душу грех его разжалобить. Ни о чем не спрашивать — это и есть корень истины.
— Но если вы не зададите этому бедолаге вопрос, на что же он будет отвечать?
— Хитрый грешник хранит свою тайну во внутренностях, закрывая ее щитом сердца, легких и печени. Истина перемешана в нем с самыми глубинными жидкостями тела и составляет единое целое с кровью и желчью. Но когда щит ослабеет и падет, истина вырвется из его уст, подобно звонкому потоку чистой воды. Надо только подождать.
— Нет у нас времени ждать, нет времени на ваши сложные процедуры. Оставьте меня наедине с подследственным.
Инквизитор вздрогнул так, точно ересь, заключенная в теле узника, вдруг перелилась через край и задела князя Церкви.
— Ваше преосвященство, но есть же правила…
— Есть такие времена, брат мой, когда правила подчиняются обстоятельствам. Церковь есть правило, а Церковь здесь представляю я! Повторяю: оставьте меня наедине с подследственным, — прошипел кардинал, бросив короткий взгляд на свиту.
Квинтон, словно услышав беззвучный приказ, шагнул вперед, держа руку на эфесе шпаги.
У инквизитора в злобной гримасе свело челюсти, но он склонил голову в знак покорности. Медленно повернувшись и не произнеся больше ни слова, он прошествовал к двери, сделав заплечных дел мастеру знак следовать за ним.
Оставшись один с Квинтоном, Родриго Борджа подошел к связанному человеку, который все так же тихо стонал. Кардинал взял его за волосы и вынудил поднять голову и посмотреть на себя.
— Откуда ты родом?
Пленник с трудом приоткрыл заплывшее веко, за которым блеснул налитый кровью глаз. Вряд ли он что-нибудь видел, но голос кардинала до него дошел, потому что пленник повел головой, словно ища источник звука. Из разбитых губ послышалось только какое-то слабое блеяние.
— Из Неаполя, мы знаем. Зачем ты собрался навредить замку? С кем должен был встретиться и для кого предназначалось это «послание»? Что замышляется в Неаполитанском королевстве? Говори! Тогда сможешь выйти отсюда целым и невредимым. Вот тебе мое слово, крепкое, как если бы это был наш смертный час.
В полузакрытом глазу узника блеснула искра жизни. Кардинал почувствовал, что его обещание пробило брешь в стене отчаяния.
— Умер… умер… — пробулькал хриплый голос сквозь узкую щель в разбитых губах. — Он мертв… — снова повторил узник, словно в этом слове сосредоточился весь рассказ, который он был не в силах произнести.
— Кто? Говори, и тебя отпустят!
— Управляющий… должен умереть… — из последних сил прошамкал несчастный.
Как только эти слова слетели с его губ, голова его бессильно повисла в руке кардинала. Тот тряхнул беднягу за волосы, но никакой реакции не последовало: голова безжизненно болталась из стороны в сторону. Борджа тряхнул еще раз — безрезультатно.