— Отличаться? Чем?
— Тем, что будет всегда присутствовать под его сводами, — загадочно ответил Абенцио. — Но чтобы его создать, помимо огромного желания, требуется много денег и времени, а также еще пара вещей, которых всегда не хватает. Мир и спокойствие. — Он на миг отвел глаза, словно перед ним в пространстве промелькнуло все, о чем он говорил. — Мир. Мир внешний, между разными царствами, и мир внутренний. Об этом проекте знали лишь немногие энтузиасты. Просперо Колонна предоставил для него свой дом. Сиджизмондо Малатеста служил ему шпагой и личной отвагой. Кардинал Бессарионе предложил собственное учение и помогал своими родственными связями с Папой. Остальные тоже рвались к мечте, каждый по-своему. И некоторые из них, не имевшие опоры в терпеливом гении Альберти, поддались иллюзиям, может не менее благородным, и выбрали более короткий и быстрый путь. В те времена римский аристократ Стефано Поркари попытал счастья с оружием в руках.
— Я знаю эту историю. Но что общего у Поркари с вами?
— Но Стефано арестовали, — продолжал Абенцио, не обращая внимания на реплику Пико. — И предал его тот самый Бессарионе, который, казалось, больше всех поддерживал идею. В результате Поркари и заговорщики погибли. В душе Папы Николая зародилось подозрение ко всем, кто так или иначе был заражен «новшествами». И все замерло, остановилось.
— Все, кроме мечтаний Альберти?
Губы Абенцио сложились в слабую улыбку.
— Да. И тех, кто был ему друзьями. Задания по проекту мы передавали ремесленникам маленькими порциями, по мере продвижения работ. Начали с того, что объявили об исправлении деталей, поврежденных временем. Баттиста тем временем занимался усовершенствованием своих чертежей. Он нуждался в уверенности, что его работы будут достойны обожаемых им античных мастеров, и решил объединить их в книгу, которая станет венцом десяти его трудов об искусстве зодчества.
— Вот в эту? «Сон Полифила»? — пробормотал Пико. — Она не похожа на трактат по архитектуре…
— Погодите, — прервал его Абенцио, подняв указательный палец. — В тысяча четыреста шестьдесят восьмом году наш проект снова оказался на грани провала. И опять опасность пришла со стороны энтузиастов, на этот раз от группы аббревиаторов, которые устроили заговор с целью восстановить античную республику. Многие из нас были арестованы и узнали, что такое пытки и тюрьма. Леон Баттиста пришел к выводу, что наш проект, понятный недругам, слишком опасен, и заключил его в форму аллегории. Той самой аллегории сна, которую вы сейчас прижимаете к себе. Он сделал всего три копии: одну для Академии, одну для себя и одну для самого верного друга — великого Козимо Медичи.
— Козимо знал о ее значении, мне это известно. Но почему он сжег книгу? Ведь там не было ритуалов черной магии… — прошептал юноша.
Абенцио покачал головой.
— Он знал, что друг доверил ему ключ от собственной жизни, и ревностно хранил рукопись до конца своих дней. Но когда почувствовал руку смерти, предпочел унести ее с собой в могилу.
— Но почему она была так опасна? Что такого страшного для ваших жизней содержал в себе проект Леона?
— Продолжайте читать. Вы все узнаете, когда последнее слово книги войдет в вашу душу.
Теперь во сне Полифил миновал последний мост перед огромной лестницей. По бокам, в стенах за лесом колонн, находились двери, украшенные тимпанами[76] с барельефами, рассказывающими о подвигах античных народов. Фигуры были вылеплены с таким мастерством, что, казалось, был слышен крик каменных ртов. Все входы за колоннами кричали, и их голоса проникали сквозь время из далеких эпох и несли с собой славу бесконечного знания.
Пико смущенно поднял глаза от книги.
— Но это и вправду сон. Разум Леона Баттисты увидел его со всей мощью гения. Но я не понимаю, каким образом все это призвано прославить величие святого Петра и христианства.
— Величие Петра? Но вы же читали то, что написал Баттиста, видели гравюры, предназначавшиеся для книги, — сказал архитектор по-прежнему загадочно. — Неужели вам мало, чтобы понять?