Пока он отчаянно пытался удержать равновесие, Франческо удалось протиснуться между створок двери, и она тяжело захлопнулась у него за спиной. Пико бросился вперед, но едва коснулся бронзовой обшивки, как услышал стук засова. Он оказался заперт в крипте.
Не обращая внимания на судорожную боль от ожога, Джованни всем телом навалился на дверь, но она только жалобно скрипнула. Он бросался на дверь снова и снова, стараясь совладать со жгучей болью, растекавшейся по всему телу и возраставшую с каждым броском. Задыхаясь, он упал возле двери. И тут, в отчаянии, впервые за много дней подумал о себе. Насколько же короткой оказалась эта глава его жизни! Судьба поставила печать на ее последнюю страницу в святилище императора.
Факел начал гаснуть, и круг света вокруг него постепенно тускнел. Вот и он так же будет угасать здесь день за днем.
Контуры предметов размывались. В мозгу остался только один образ: воспоминание о женщине, неуловимой, как ее аромат, который еще чувствовался в воздухе.
Кто она была на самом деле? Чем становилась для каждого, кто с ней встречался, ее неоднозначная натура? В его объятиях эта женщина гордо заявила, что она «ничто». В свое «ничто» она затягивала всех.
Для Лоренцо Великолепного она была тоской по утраченной молодости. Для Боттичелли олицетворяла недостижимое совершенство формы. Для Помпония стала символом чувственного экстаза. Для Абенцио и его архитекторов она так и осталась только призраком, царственно прошедшим через всю их жизнь. Для еврея Менахема — источником давно желанной тайны. Для Антонио Перфетти — ключом к завоеванию царства. Для египетского жреца — возможностью воспрянуть после веков унижения. Для Леона Баттисты — домашним теплом, дочерью, которой у него никогда не было, и поддержкой династии, которой его лишила судьба. А для Франческо Колонны — бесконечным ожиданием.
А для него самого? Что для него значила та нежность, в которую он погрузился и которую только смерть сможет теперь вырвать из сердца? Неужели все так и кончится, без ответа, без смысла?
Эта мысль, а может быть, и возвращающиеся силы вывели его из состояния покорности, а потрескивание гаснущего факела подхлестнуло не сдаваться ни за что. Может быть, есть еще какой-нибудь выход? Может, железная дверь — только одно из препятствий? Неужели нет в орнаментах какого-нибудь спрятанного устройства, которое могло бы помочь?
Пико рывком поднялся, и его ноги во что-то уперлись. Это была брошенная на землю бомбарда. И тут его осенило. Он схватил бомбарду и факел, все еще понемногу горевший, приставил дуло бомбарды к задвижке и поднес факел к запалу.
Крипта сотряслась от выстрела, дверь зашаталась. Пико задохнулся в облаке едкого беловатого дыма и закашлялся. Подождав несколько мгновений, пока дым рассеется, он снова изо всех сил ударил по двери. Пуля пробила дыру в обшивке как раз на уровне внешнего засова. Он пока не поддавался, но выстрел выбил одно из креплений, и юноша почувствовал, что дверь шатается. Он нажал еще, и в двери медленно, со скрипом открылась щель, в которую можно было пролезть.
Пико схватил факел, который сразу вспыхнул на свежем воздухе, и бросился в галерею, ведущую в колонну.
Покои Ватикана
Папа с помощью камерария заканчивал одеваться. В двери показался личный секретарь.
— Ваше святейшество, вице-канцлер просит аудиенции. Он хочет…
Закончить фразу он не успел: его грубо отпихнула какая-то массивная фигура, возникшая за спиной. Сикст водрузил на голову красный камауро[79] и протянул вошедшему руку для поцелуя.
— Простите мое вторжение, ваше святейшество, но есть кое-какие сведения. Вам лучше бы это знать, — сказал гость, с трудом поднимаясь с колен.
— Родриго, почему ты являешься именно в такой момент, когда мы можем хоть чуть-чуть отдохнуть от наших трудов? На этот раз я побился об заклад с епископом Орвьето на его доходы, что победит наша Нерина. И я вовсе не собираюсь лишаться удовольствия посмотреть, как разозлится этот старый сводник, когда поймет, что вся арендная плата, предназначавшаяся ему, испарилась.