В Париже Алекс и Рауль за несколько недель до того слышали точно такой же крик. Они шли, нагруженные пластиковыми пакетами, которые набиты были специальной одеждой для беременных и французскими книжками о беременности и родах, и, проходя мимо телефонной будки, увидели в ней женщину; она прижимала трубку к уху, судорожно выгибалась и кричала. Оторвавшись ото всего окружающего, от времени, в котором жила, она кричала всеми клеточками своего тела, извергая из него боль, словно страдала всеми болезнями сразу, и своими, и чужими, и забытыми, и теми, о которых она еще ничего не знала. Алекс никогда в жизни не слышала такого крика, который скрутил женщину и от которого она тряслась, как от ужасающего смеха. «Так кричит только тот, кого только что бросили», – сказал Рауль, и ему показалось, что он слышит голос Андреа, которая теперь переехала в Лондон. «Или если кто-то умер, – сказала Алекс, – тот, кого она любила». И положила правую руку себе на живот, почувствовав первое шевеление малыша: кто-то тихонько и плавно толкнулся, скользнув по внутренней стенке матки. Рауль еще раз оглянулся и вдруг узнал эту женщину: это была Самиа, которая была влюблена в Башира – так же сильно, как он в нее.
Не успела врач сказать что-нибудь еще, как Алекс уже помчалась прочь из клиники, встала с огромным мертвым ребенком в животе на трамвайные рельсы на площади Гольдбруннен и закрыла глаза. Было абсолютно тихо.
Виски не пульсировали, и кровь в жилах застыла.
Через некоторое время Алекс поняла, что никакой трамвай ее не переехал. Видимо, кто-то вовремя оттащил ее в сторону, потому что она стояла на островке безопасности и еще кто-то, энергично жестикулируя, что-то говорил ей на мелодичном наречии местных жителей, которого она не понимала.
«Рауль, – подумала она, – ездит где-то по Канаде, и ему не позвонить. В Канаде ведь, кажется, говорят по-французски или нет? Разве не там у них – эта вечная борьба между английским и французским? Надо будет обязательно спросить об этом Рауля, когда он вернется, только бы не забыть». Остановился трамвай, двери открылись. Сначала оттуда вышли люди, потом другие стали заходить, и Алекс вместе с ними. Трамвай ехал через весь город, он останавливался, потом шел дальше. У главного вокзала большинство людей вышло, и Алекс тоже, ее понесло течением, она вместе со всеми стояла на эскалаторах, передвигала ноги, когда было надо, пока не пробралась куда-то в середину здания вокзала, к большому табло, на котором было обозначено время отправления очередных поездов. Здесь она и решила простоять весь остаток своей жизни. Она стояла совершенно спокойная в центре тайфуна, который расшвыривал людей во все стороны, она стояла в сердце мира. Во всех атласах Швейцария оказывалась в сердце Европы, Цюрих был тайным сердцем Швейцарии, которое равномерными биениями откачивало свои виртуальные биржевые выигрыши на периферию страны, а главный вокзал был внутренностью сердца города, откуда начинались все передвижения людей. Она была представителем человеческого рода, а люди носили футболки «Reebok» с надписью «Save Ruanda»,[29] они держали за руки детей с невозмутимыми лицами, они говорили друг другу «в общем-то, и вы тоже правы», они, взявшись за ручки вдвоем, несли дорожные сумки из прочного нейлона, они садились в поезд, который шел до Бюлаха, они прикрывали рот ладонью, они бывали беременными, они носили темные очки, они покупали в киосках «Marlboro Lights», курили сигары, строили на голове прически в виде башни, у них были матери-еврейки, а они даже об этом не подозревали, они носили на голове кипы и тащили за собой дорожные сумки, они ели сэндвичи с бюнднеровским мясом, они сегодня были всем довольны, а назавтра им возвращали назад деньги. Они были беременны и теряли своих детей, они были брошенной матерью Рауля Ингеборг Либен и стояли, спокойно дыша, прислонившись к колонне посреди вокзала, возле так называемого места встречи, время от времени поглядывая на свои крохотные золотые часики. Ингеборг Либен, казалось бы, не разговаривала ни с кем из прохожих, но почти каждый житель города понимающе кивал, если кто-то мимоходом упоминал о старухе с вокзала, каждая более-менее регулярно путешествующая жительница, если ее спрашивали, тут же в подробностях вспоминала о женщине с длинными седыми волосами, аккуратно разделенными посередине пробором, которая непрерывно, не ошибаясь ни на секунду, вслух себе под нос отсчитывала минуты, и каждый при случае рассказывал о ее несовершеннолетних детях, и все тоже кивали и со смехом вспоминали: ее можно увидеть каждый год, когда устраиваются поездки для школьников…