Мимо меня крадутся кошки. У учителя Ганеша и Решам нет детей. Они держат дома семь белых кошек с рыжими пятнами. У них так тихо дома, что слышно, как ступают кошачьи лапы.
Решам сидит на полу гостиной, как на дне колодца, стены которого увешаны непальскими масками, пейзажами, полками с кувшинами и книгами по искусству.
– Прожгла. – Она смотрит на коричневый след, зияющий посреди великолепного облачного кружева, раскроенного под лехенгу. – Поставила утюг, чтоб сметать края, и прожгла. А к вечеру я должна отдать эту юбку.
Решам шьет одежду для одной ведущей нашего тамильского канала.
– Ладно, ткань еще есть, отдам уличному портному, он сделает, – задумчиво произносит она. – Там уже все пришли, работают наверху.
Я поднимаюсь в мансарду как заколдованная, чтоб моя любовь нашла того, кого она ищет с ночи, в которой из всех цветов текла черная кровь.
В мансарде художники приклеивали острые кусочки картона к панно. Получался, если издалека смотреть, спиральный лабиринт. Я увидела того парня с лестницы, золотистый мед его кожи. Огромное солнце прожгло студию, как утюг Решам – кружево.
Волна, свободная и одновременно грязная из-за водорослей, башмаков и мусора, который кидают в океан люди, с тяжелой силой ударила меня, захотелось за что-то схватиться. «Какая же ты глупая, Грейс, – сказала я себе, – это всего лишь парень, человек».
– Климент Радж, – сказал тихим голосом наш наставник, раскрыв ладонь в сторону медового свечения, – он учился у меня, а теперь приехал из Кералы поучаствовать в выставке.
Наверное, другие уже знали его имя, они сидели в студии задолго до моего прихода. Я посмотрела в окно и увидела, как с желтых цветов дерева кассии осыпается пыльца. Я кивнула, не глядя. Я делала все очень медленно: осторожно садилась к панно, клеила частички картона нарочно долго. Я боялась, что рука дрогнет, я уроню что-нибудь, а хуже, если мое дыхание станет слишком тяжелым.
Ребята курили биди, струйки дыма плыли по студии, переплетаясь между собой в узор. Я боялась смотреть на Климента Раджа, но чувствовала, как гладкое сверкающее тепло исходит от него и заполняет студию. Я молилась, чтоб со мной никто не заговорил – уж точно я скажу какую-нибудь глупость и опозорюсь. Уверенно я разговаривала только с детьми. К счастью, ребята слушали музыку, изредка переговариваясь тихими далекими голосами. Ветки дерева кассия ласкались о решетку окна. Кошка прыгнула на пустой стул. Я почувствовала, что Климент Радж смотрит на меня, и сердце замерло от ужаса. Я склонилась над панно и медленно поправила жасмин, привязанный к косе.
Я порадовалась его имени: он тоже христианин, и я могу выйти за него замуж. И тут же изругала себя: «Какая же ты глупая, Грейс!»
Под конец я осмелела и несколько раз подняла глаза. Я узнала, что волосы у него длинные и собраны в пучок, что глаза у него вытянутые, светло-карие, как мокрый песок. Они поднимались остро от носа к вискам, слегка по-монгольски. У кошек, что мягко ступали по студии, были похожие глаза. В его руках и крепком тонком теле тоже было что-то от плавных движений животных. Я представила, как он бежит через джунгли, перескакивая поваленные деревья и огибая лианы. Мне стало отвратительно. От нескольких взглядов у меня в голове грохотало бурное море, а руки едва слушались. Чтобы успокоиться, пришлось подумать о том, что я буду делать, если бабушка, папа, все наши девочки умрут.
Моторикша с улиц, где горели цветные огни, свернул в закоулки, освещенные лишь электрическим светом лавок в первых этажах. Одни магазины были здесь всегда – «Полуночная масала», «Морской император гриля», «У дядюшки Диндигула»; и еще закутки без названий, в которых рабочие по утрам пьют чай из липких стаканов. Другие, новые, вспыхивали яркими вывесками и чистыми стеклами – «Безлимитная пицца», «Ким Линг», «Ченнай мобайл», «Сундари шелк».
Выше вторых этажей город медленно пережевывал коровьим ртом тьму. В эту задумчивую тьму плыл дым: на дороге готовили кофе, кипятили молоко, жарили в масле круглые пакоты, уттапам с луком[31]. Запахи смешивались с ветром, который выдыхал в улицы Бэй.
Мужчины везли на мотоциклах женщин с обритыми головами и женщин с жасминовыми гирляндами в волосах, как у меня. По обочине шли раздетые по пояс мальчики, били в огромные барабаны. Я смотрела в щели, уводящие в глубину городского чрева, где варился густой мрак, где уже не мягкие коровьи губы, а чьи-то остренькие зубки глодали закоулки.
Я думала, что в мире существует темное и порочное, похожее на теплую человеческую кожу, на части тела, спрятанные под бельем, на тень того человека на кокосовой плантации в Калачеле. Я всегда была ограждена от этого темного стеной католического воспитания.