К десяти вечера мы перетаскали матрасы, учебники, одежду. Хотя девочки еще не ложились, бабушка и Чарита тщательно протрясли матрасы и простыни на балконе. Чарита поставила кипятиться школьную форму в большие кастрюли. Она опустила заколки в уксусную воду.
– Ну-ка тише! Мы подарим ваши волосы Деве Света, – сказала я. – Многие женщины в Мадрасе так делают, чтобы исполнить свое желание. Почему мы не можем?
В нашем городе женщины до сих пор жертвуют волосы богам. По улицам ходят старухи со сморщенными лицами и гладкими макушками, девушки с отрастающими ежиками, лысые дети. Но мы не совершали таких обрядов.
Пол в ванной стал черным и мягким. Я замоталась дупаттой, чтобы вши не перешли на меня. Чарита, спасибо ей, не уходила домой, сгребала волосы в пакеты. Когда мы закончили с девочками, бабушка кивнула в мою сторону:
– Чарита, посмотри ей волосы.
– Леди Грейс, да они уже бегают! – воскликнула Чарита.
– Придется сбрить, – махнул рукой папа.
Я с отчаянием подумала о встрече с Климентом Раджем, до которой оставались лишь быстрые часы ночи (а я все еще не знала, как сказать об этом). Девочки смеялись – не им одним страдать. Я едва сдерживала слезы. Косы были единственным моим украшением. У папы, бабушки и Чариты никаких вшей не оказалось.
– Молитесь Деве Света, леди Грейс, – смеялись девочки. Лысые, они походили на голубей.
Мои волосы упали на разбитый кафель пола, и Чарита ловко прошлась по голове машинкой. Я почувствовала, как голова становится маленькой и легкой, в нее дуют все ветра. Климент Радж никогда меня не полюбит. Любовь рухнет на крыши города, как раненый великан.
Глубоко за полночь мы вынесли все волосы на улицу и сожгли.
– Госпожа, разрешите мне остаться до утра? – тихо сказала Чарита бабушке.
– Спасибо, Чарита, иди домой, – ответила бабушка.
Я подумала, что поздно идти в трущобу по улице одной. Впрочем, горничная всегда уходила поздно.
Я отмылась от острых волосков, которые кололи все тело, особенно шею. Я хотела сжечь себя и не знала, как выйду из дома. Климент Радж подумает, что я помешана на религии, подумает, что перед встречей с ним я отдала волосы богу.
Мне нужно было сказать папе, и я решилась:
– Папа, мне завтра сказали ехать в Махабаллипурам, учитель сказал. Поработать для выставки, – огонь стыда полыхал на моих щеках, на лбу и даже на пальцах.
– Неужели ты не видишь, что творится дома? – ответил папа. – Я не хочу говорить с тобой. Чируми[33] пропала, а ты хочешь развеяться.
Что ж, значит, завтра я выйду к базилике и откажу Клименту Раджу, потом откажу учителю. Откажу жизни. Я обессилела и захотела лечь. На удивление, за меня вступилась бабушка:
– Пусть поедет, куда ей нужно. Для чего мы платим горничной? Пусть съездит на денек, беды не будет. Девочек остригли, а Эсхита – обманщица, прибежит еще.
Папа никогда не спорил с бабушкой, кивнул, перебрал струны невидимого ситара и ушел в свою комнату. Младшие девочки уже уснули, а старшие трогали свои лысые головы.
– Вы все равно очень красивые, – сказала я им, проходя осторожно по расстеленным всюду матрасам.
– Вы тоже, леди Грейс, у вас такие большие глаза теперь, будто выросли.
Подруга Эсхиты, Собара, лежала у балкона. Она вжалась в стену и почти не дышала. Я подошла к ней и тихо позвала:
– Собара, скажи, ты же знаешь, где она? Скажи, не бойся. Это очень опасно. Люди поехали искать, может быть, они не там ищут.
Собара беззвучно заплакала, я почувствовала, как она трясется в темноте.
– Скажи мне. Это не предательство, а спасение. Мы все одна семья.
Редкие моторикши проносились по Санхомхай-роад, увозя людей по неизвестным адресам. Фары оставляли полосы света, рваного из-за густых тамариндов, склонившихся над дорогой.
– Эсхита не ходила в школу, она познакомилась со взрослым человеком. Она говорила, он ее любовник и что он хороший. Она уехала с ним.
– Где он живет? Ты видела его?
– Я не знаю, я не знаю, никогда его не видела. Он ее забирал в тупике за школой. Она говорила только, что у него красная машина. Говорила, он важный человек в городе.
– Не плачь, ты помогла своему другу.
– Она поклялась, что перережет мне горло бритвой, если я расскажу.
– Не перережет, спи.
Я пошла к папе. В его комнате почему-то убирала Чарита, переставляла на полках свадебные снимки уехавших девочек, вазы, статуэтки. Я думала, она давно дома. Я рассказала папе про красную машину, он позвонил друзьям и долго говорил. Я ждала, пока он положит телефон, но он все говорил, водил рукой в воздухе. А Чарита переставляла пластиковое святое семейство, деревянного музыканта с флейтой, Иисуса в оранжево-синей одежде. Я пошла спать. Над Бэем показалась желтая полоса восхода.
33
Чируми – слово выражает пренебрежение к молодым девушкам, обычно не используется, за исключением чрезвычайных ситуаций, вызванных гневом и смятением. В древнем тамильском обществе слово использовалось для обозначения «служанки».