– Дальше ребята с Безантнагара – люди высшего класса, очень богатые. Они говорят на танглише, то есть на тамильском и английском; они всегда на пляже, в ресторане или в своих модных машинах. Люди берега – бедные рыбаки, которые снабжают рынки города креветками, крабами, самой редкой рыбой. Они трудятся с утра до поздней ночи. – Я мельком вспомнила о нашей горничной, которая целую ночь мыла дом от волос. – В какой бы части мы ни жили, мы влюблены в свой город. Мадрас при англичанах был главней Бомбея. Если кто-то плохо говорит о нашем городе, мы начинаем спорить и всеми способами доказываем, что он не прав. Даже дракой!
– О, я и не собирался спорить, – засмеялся Климент Радж. – Мне нравится жить здесь, я многому учусь. К тому же Ченнай – город галерей и художников. Я должен пожить здесь какое-то время, чтобы стать художником полностью. Мне нравится ритм Ченная, он как музыка, дробь барабана. Но моя Керала – самое спокойное место на земле, там я един с природой, а художник без природы мало значит.
Мы замолчали и стали смотреть в окно. Наш фисташковый автобус кружил по улицам с щелями между домами, которые вели в другие спутанные кварталы; проезжал лавки, над которыми роились мухи; колониальные строения, изъеденные тленом, черные от масла автомастерские, мечети с пыльными минаретами.
Я подумала, что можно любить родной город бесконечно и понимать, что он до конца не твой. Он всех и ничей, сам по себе, как существо, по-звериному шершавое и гибкое. Эсхита пропала в горячих трещинах этого города. Разве можно здесь найти кого-нибудь, если он того не захочет?
Эсхита пропала, лысые девочки без меня собрались в школу, бабушка и Чарита остались одни, а я была счастливой. От меня во все стороны исходило тепло. Мадрас за окном говорил: «Ты заслужила счастье, ты можешь быть любой, Грейс, я город, который охватывает все!» Мне хотелось коснуться руки Климента Раджа. Он почувствовал это, стал смотреть вперед, на дорогу. Его ресницы были пушистые и длинные, от них под его тигриными глазами лежала трепетная тень.
Нужно было нарисовать его тысячу раз, оставить его лицо на стенах Мадраса, на ставнях, бетонных заборах, электрических щитах, как надписи о магическом шоу, чтобы я могла смотреть на него по дороге в магазин и обратно, чтоб я могла коснуться его. Ведь время забирает даже образ любимого лица.
Автобус вырвался из кипящего бурого чрева, набитого жареными пакотами, пылью и кофейным паром, кастрюлями и шинами, плакатами фильмов о безумной любви и коварными лицами кандидатов на выборы.
Громыхая и шатаясь, автобус мчался вдоль Бэя. Ослепительное голубое небо окрасило воду. Залив сверкал из-за пальмовых рощ, выглядывал в промежутки между богатыми виллами и заборами, посыпанными битым стеклом для защиты от городской бедноты. Белые пеликаны покачивались на воде в маленьких реках, бегущих в объятия Бэя. Нас охватил высокий бело-голубой день.
Арухандати
У глаз клубится густой пар, словно кто-то таскает передо мной кастрюлю с горячим самбаром[36]. В этом паре я нахожу детей на ощупь по запахам и голосам. Но я еще умею слышать, и руки мои не сковал артрит. От меня, спасибо Господу, не укроется ничего в доме.
Никто не знает, сколько мне лет, я и сама не знаю. Покойные отец и матушка забыли выписать на меня бумаги, будучи католиками, дали мне индусское имя. Ум мой еще не помутился, хотя все чаще по ночам стали приходить мертвые. Муж, покойник, придет и сидит на кровати, молчит. Я говорю:
– Ну что ты ходишь, Таил, не видишь, сколько у меня дел?
Он посидит и ни с чем отправляется восвояси. За ним я не собираюсь. И не собираюсь лежать и причитать, не буду, как иные старухи, просиживать днями на террасе, глядя на деревья. В этом доме столько дел. Нечего и мечтать об отдыхе на кладбище у церкви Луз[37].
В этом сумасшедшем доме без меня все канет в воду. Мне хватает и одного глаза, еще не заплывшего катарактой, чтобы видеть: мой сын спутался со служанкой, помогая сиротам, как христианин, позабыл о собственной дочери.
Все здесь, в Башне, напоено грехом, потому мы и катимся в преисподнюю. Еще невестка, грешница, таскалась на каждый праздник к тетке. Сколько раз я говорила: «Леон, сынок, нехорошо, Леон, что люди скажут?» Молодые теперь не слышат стариков, будто в ушах у них морская пена. Леон весь пошел в отца, такое же бесхитростное сердце. «Пусть съездит, мама, там ее родня. Почему бы ей не съездить?» Ее так и не нашли, сколько ни мотались в Колачел, сколько ни рыскали по каналам. Тетку, дядю нашли возле дома, в том рве, что стал общей могилой. А от нее – ни одной вещички.
36
Самбар – овощное рагу на основе чечевицы, приготовленное на бульоне из дал и тамаринда, популярно в Южной Индии.