Утром я подаю моему мужу миндаль и яблоко. Он уходит, и я сажусь писать его книгу. Мой муж пишет черновики такими мертвыми тяжелыми словами, что я порой на целый день застреваю на одном абзаце, как в ущелье. Я выдалбливаю ходы в залежах слов, которые он оставил на столе. Строю в скалах его заметок пещерные храмы.
Иногда я желаю, чтоб книга стала сказочной, и добавляю туда легенд. Например, легенду о рождении имени. В первой благородной семье Яду родился сын Сала, он отправился с учителем в джунгли, чтобы поклониться богам, которые должны были защитить его власть. В храм ворвался тигр, и учитель воскликнул: «Хой, Сала, убей его, или он не даст свершиться нашим обрядам. Хой, Сала, убей его, или наши слова не достигнут ушей богов!» Первый Хойсала поразил тигра и получил имя рода. Боги дали ему власть на клочке земли в Сосевуре, затем в Белуре и в Дварасамудре. Потомки его славились щедростью, покровительствовали людям и имели широкие взгляды. После мусульманского вторжения на юг они хранили традиции, писали трактаты о музыке и истории. Они были философами, учеными и полководцами.
Как случилось, что великие уменьшились до размера букв на листах, спрятанных в сумраке старого дома? Я не хочу, чтобы герои оставались пылью, я увлекаюсь книгой моего мужа. Оживляю записи, делаю их поэтическими.
О Хойсала осталось мало знаний. Историю своих дней редкий правитель выбивал на камне. В прежние времена люди писали на пальмовых листах, и записи гнили, не оставляя памяти о династии. Потому мы полагаемся лишь на догадки, фразы, вкрапленные в истории других родов. «Сингамбика была сестрой Мадхавы и Саяны и министра Лакшмидхары, которого называли «хойсала каннадига». Очевидно, что поэтому Мадхава, Саяна, которые были братьями Сингамбики, были «каннадигами Хойсала». Я переписываю родственные сплетения на лист бумаги, чтобы разобраться и сделать из этого главу. Словно решая математическое уравнение, я живу в эти минуты странной жизнью потушенной свечи, с которой еще скатывается воск.
В конце концов, от имен и духоты у меня гудит голова. Тогда я отгибаю штору, дышу воздухом, смотрю на улицу, вспоминаю, как жила в доме отца.
Маленькой мама кормила меня со своей тарелки: «Кушай, девочка, кушай, боги смотрят». Я любила богов, они были волшебные, нежные, многорукие, у них были свои звери. Я любила животных. На улице я всегда гладила головы собакам. «Мой руки трижды, прежде чем войдешь в дом, девочка. Уличные звери нечистые. Мой между пальцами и до локтя». Я мыла руки под краном возле дома, а мыло падало и ускользало в ручей, на дорогу, к нему приклеивались былинки. «Помой ее как следует, чтоб она могла войти в дом, – говорил отец. – Ты видишь, ее пальцы не держат мыла».
Надо мной плыли разные голоса: матери, отца, дедушки, бабушки. «Хватит кормить ее из своей тарелки. Время подошло. Она больше никогда не должна касаться чужой посуды». Тарелку, как и взрослым, обставили чашами с прозрачной водой. Я играла водой, брызгала стол. В доме моего отца мы ели за низким столиком на террасе и всегда использовали ложки. «Ешь, обед заканчивается, не успеешь погулять до вечерней пуджи. Ешь красиво, девочка, боги смотрят».
«Пора учить ребенка игре на танпуре». Музыка мне не давалась, я портила старинный бабушкин инструмент. «Что ж, пусть тогда освоит живопись». На моих рисунках руки человечков росли из живота, а кошки походили на пыльные ураганы.
«Поэзия и история – вот что она должна знать». Легенды о богах и великих героях, гимны природе и чувствам людей окружили меня густым прекрасным пространством, запахами дождливых джунглей, деревенского солнца, резными стенами дворцов, прохладой храмов. Из книг в мою голову текли звуки, похожие на перебор чешуек и струн, на постукивание веток по стене дома, на долгий ветер, что скулит перед дождем в переулках.
Отец, грамматический нацист языка каннада, не терпел, если я коверкала слово или глотала букву. «Я прошу тебя – Са-ра-свати, а не «Срасвати». Нам не удалось сделать тебя похожей на нее (отец намекал на провал с танпурой[46]), но хотя бы произноси верно». Я старалась, побаиваясь отца, и речь моя стала мелодичной и гладкой, как камешки, отполированные ручьем.
Утром, спустив ноги с кровати, мы просили прощения у матери-земли за то, что ступаем на нее. С самого детства я ходила с мамой в тирху. Сначала мы шли в тирху, а уж потом завтракали.
Иногда я оставалась с бабушкой, мы делали ванные для наших богов и меняли им одежду. Это было как игра в куклы. Переодев богов, бабушка разливала воду в маленькие кувшинчики: для солнца, для растения базилика. Она украшала святилище гирляндами свежих цветов и зажигала благовонные палочки.