Кури-мар велел есть папайю с кунжутом, потом погружал в меня палочку с тканью, пропитанной ядовитым соком калотрописа. В эти минуты я странным образом роднилась с кури-маром, он становился частью меня, будто мы занимались дьявольской, вывернутой наизнанку любовью.
– Не шевелись, а то умрешь, – говорил он строго. – Лежи пока, я приду через три часа.
Я лежала, не шевелилась, скоро мой живот и спину начинала рвать и терзать боль. Я слышала, как кури-мар и мой муж разговаривают внизу, иногда смеются. Я слышала, как ставят на поднос железные стаканы. Значит, мой муж предложил кури-мару чаю.
Звуки с первого этажа терзали меня, как ножи. Птицы с маленькими крыльями и телами кружили надо мной стаями, самые смелые подлетали и хватали от меня куски длинными крючковатыми клювами. Потом раскалывалась гора, начинала течь кровь. Кури-мар, зная все наперед по минутам, уже поднимался по лестнице. Я слышала его шаги на ступеньках. Он заходил, когда все текло и хлестало, выпадал огромный тяжелый сгусток, мой ребенок. Кури-мар собирал его в полиэтиленовый пакет. В последний раз я слышала – ребенок закричал: уа, уа. Моя дочка кричала. Я сказала: «Куда вы ее несете, она плачет», я сказала: «Верните мне ребенка», но мои губы были сухими, и кури-мар не услышал меня. Он кивнул мужу: «Она теряет много крови в этот раз, давай ей отвар из кожуры семи апельсинов, добавляй немного сахара». Он ушел, а ребенок все кричал из пакета, пока он шел по лестнице, все кричал на улице.
Много дней у меня держался жар. Мой муж был добрый, говорил: «Попей, Васундхара, попей, жена. Все нормально, скоро пройдет». Я думала, куда Кури-мар унес мою девочку, забрал себе или положил под дерево? Я боялась, что ее унесут собаки. Меня трясло так, что кровать ходила ходуном, стены прыгали, стучали зубы. Я хотела домой, очень хотела домой и не знала, где мой дом.
В этой спальне, где я уже умерла, и не раз, я полила керосином пол. Открыла старинную шкатулку, вырезанную из слоновой кости, забрала деньги моего мужа. Я полила площадку возле дверей девчонки. Она почувствовала, наверное, запах нефти, заскулила, заплакала.
– Погоди, погоди немного, – сказала я, и голос мой прозвучал ржаво.
Керосин был желтоват и похож на масло, которое моя мама щедро лила в тушеные овощи, масло капало на тарелку из пропитанных им насквозь баклажанов. Мне хотелось так же пропитать этот дом, чтоб керосин сочился из стен, тек на улицу.
Я полила ступени с краю, оставив с другой стороны дорожку. Я полила керосином возле стены, и он красиво растекся по гальке. Открыла шкаф и прыснула его на шелковые сари из Канчипурама. Их мягкое сияние и красота так и остались ненужными. На всякий случай я вынула еще одно простое домашнее сари с самой нижней полки, куда не попал керосин, и сложила в мешок к другим вещам.
Канистра закончилась, и я пошла за другой. Я облила ствол гульмахара во внутреннем дворе. Это дерево так ни разу не цвело, не качалось возле крыши красными цветами, как его сородичи, не осыпало лепестки под ветром.
На кухне я постояла минуту, вспоминая долгие дни у плиты, тысячи зерен риса, промытых моими сухими руками. Кухню я трогать не стала: вдруг рванет так, что загорятся другие дома. Я полила комнату, где я каждый день мыла ноги своему мужу и писала мертвые книги о мертвецах.
Когда керосин закончился, я взяла на кухне нож и поднялась к девчонке. От нее больше не пахло дорогой. В комнате стоял запах книжных страниц, ткани, запах моего мужа. Я увидела, что она боится ножа, боится меня, такой нечеловеческой и иссохшей.
– Там внизу у двери мешок, – сказала я, – возьми его и беги к храмам, спросишь у людей, как тебе уехать в город, где ты потеряла свою дочь. Я бы сказала тебе, но не знаю, какие автобусы теперь ходят.
Я чувствовала, как тоскую по разговорам. Я пожалела, что раньше не поднималась сюда и не говорила с ней как с сестрой. Не знаю, понимала ли она меня, я говорила на каннада, а она ведь знала только особый тамильский диалект.
– Спускайся по краю, – сказала я, надеясь, что она разберет мои слова, – там разлито масло.
Я отрезала ножом веревку, распутала ее руки, развязала рот. Жаль, что у меня не осталось керосина на эту комнату.
– Иди к храмам все прямо и прямо, скоро ты увидишь гопурами[54]. Что бы ни случилось, не оглядывайся. Иди и найди дочку, – я чувствовала, как оживает мой голос, как он становится звонким и мелодичным, каким он был во времена, когда я читала вслух поэзию. Я показывала ей руками, куда нужно идти.