У меня внутри стоял ком удушья. Как мне отдать своих родных детей в темные приюты, в катакомбы? Папа все говорил и говорил, как припадочный, тем же голосом, какой у него был, когда мама пропала в Колачеле.
– Мы не можем держать детей голодными, мы должны одевать и учить их. У нас огромный долг перед банком и неоплаченные счета. Я буду искать спонсоров до последнего, но нам нужно, чтоб о детях позаботились какое-то время. Если сейчас мы не начнем гасить долг, банк заберет эту квартиру в Башне, и тогда мы уже никого не вернем и никому не поможем. А мы должны помочь и следующим поколениям.
Папа снова и снова объяснял эту причину, оправдываясь перед судьей, который в нем же и вершил свой суд. Мне казалось, что эта причина мелкая, ничтожная. Лучше б мы пошли на улицу, но все вместе.
Бабушка лежала в своей комнате, прошлое смешивалось в ее голове с настоящим. Она постоянно что-то бормотала.
Чарита
После потопа Ноччикупам вонял, будто тухлые рыбьи кишки. Мы вернулись туда с сыновьями и увидели, что всю землю устилают водоросли, в которых запутались шлепанцы, картонки, пенопласт, полиэтилен, разодранный Бэем в клочья. Младший нашел чью-то свадебную фотографию в рамке.
– Смотрите, чья-то свадьба.
– Брось, – сказала я, – сглазят тебя еще. Брось подальше в Бэй.
Мы боялись возвращаться домой, узнавать, что стало с Ядавом. Боялись его смерти и боялись встретить его в здравии. Мы постояли на берегу. Посмотрели на Бэй, на Ноччикупам. После дней в доме Леона я отвыкла от своего дома, подумала, что живу в кошачьем желудке.
Над лачугами торчал лес палок с примотанными к ним лампами, на палках и проводах сидели птицы. Я ждала от них подсказки, но птицы молчали.
– Пойдемте, дети, – сказала я, решившись. – Мы не узнаем вкус креветки, пока не поймаем ее.
Мы зашли в Ноччикупам. Соседи вычерпывали воду из лачуг и выплескивали на дорогу, отжимали тряпье.
– Твой муж тебя искал, – сказали женщины.
– Знаю, – сказала я, чтоб они не лезли. Каждый пусть метет перед своей дверью.
То, что Ядав дома, стало ясно еще на лестнице по запаху дези-ликера. Мы вошли в квартиру, где дышать было нечем от солнца, сырости и яда, которым он наполнил желудок. Он сразу принялся бить меня об стены, таскать за волосы. Я сопротивлялась, изворачивалась, как кошка. «Ничего, – говорила я себе, – боги все видят! Я-то знаю, что родилась под счастливой звездой». Сыновья убежали в кухню и плакали там.
Мы долго боролись, я упала, он стал пинать меня ногами. Тут мой старший сын вышел с огромным ножом для рыбы и сказал как мужчина:
– Я зарежу тебя, аппан[62].
Ядав посмотрел красными глазами, плюнул на пол и ушел. В магазин для пьяниц, наверное.
Дела мне до него не было. Я встала, расчесала волосы – разодрала пальцами узлы, припудрила лицо, накрасила губы, принялась убирать в доме, замесила тесто из мокрой муки. Я всплакнула, но вовсе не из-за мужа или синяков, боли в теле, а из-за того, что скучала по Леону. Я боялась за свою любовь. Всех девочек отправляли в большие приюты.
Потом я сказала себе: «Что толку плакать, когда птицы склевали все зерно». На всякий случай вечером я вышла на улицу поговорить с соседями, разузнать о работе, может, где-то нужна служанка. Я спрашивала у тех, у других, они сказали, что спросят у третьих.
В глубине сердца я уже знала, что это не нужно. Моя счастливая звезда продолжит светить. Так и вышло.
На другой день я отчищала стены от плесени: сначала комнату старой госпожи, потом гостиную. В гостиной накидки на креслах нужно было перестирать – столько народу тут сидело, ткани потемнели. Подушки я хотела просушить на солнце.
Грейс, ангел, уже сказала девочкам, что им придется какое-то время пожить в другом доме, теперь все ревели. Мне казалось, это Бэй гудит от шторма. Я и сама едва сдерживала слезы.
Тут приехал этот богач, что помогал во время наводнения. Такой безобразный, о кадавулаэ! Лысый спереди, а сзади с волосами, низкий, с огромной головой, уши торчат, как у обезьяны, в разные стороны, ручки коротенькие.
– Где я только не бывал, – сказал он и вытащил из пакетов на стол свежее мясо и сладости, – в Малайзии, в Китае, даже в Шотландии, где так холодно, что горлу больно дышать. Но нигде я не встречал таких красивых девочек. Почему вы все ревете?
– Нас переселяют, – сказали малышки. Я не знаю, чье бы сердце не порвалось при этом.
– Ну, тогда я должен жениться на одной из вас, – сказал этот гном-богач, – и ваш приют не закроют. Король солнца такого не допустит.