В те дни, когда он приходил, меня мутило, хотелось вырвать в туалете. Его арабские духи я возненавидела. Он любил посидеть со мной в комнате, подержать меня за руку. Я смотрела в окно, а он играл моими пальцами. Папа и бабушка ничего против этого не возражали.
Я чувствовала черную боль из-за того, что Климент Радж предал меня. Исчез, ничего не объясняя. Я не понимала: «Почему он так сделал? Разве я была плохой? Я отдавала всю свою любовь и получила взамен только кровавый ил. Неужели он даже одного дня не любил меня?»
Каждый день я хотела лечь на пол и остановить сердце.
– Извините, мне нехорошо, – говорила я Ашвину.
– Тебя нужно в клинику «Ааратхи» отвезти.
– Ничего, это просто от нервов.
Клиника «Ааратхи»! Я никогда бы не подумала, что туда могут попасть смертные вроде меня.
Один раз я решилась и спросила:
– Простите, сэр, почему вы не женились раньше?
– Яаар, – задумчиво произнес он слово, которое означает «друг», а еще «возлюбленный», особенно в фильмах; может выражать радость, гнев, желание помолчать, грусть, сосредоточенность, волнение, отвращение, скуку, любые чувства, калейдоскопом меняющиеся в человеке. Значение можно понять по тону, но по его тону я ничего не поняла. Я не могла понять: хороший он человек или плохой. Я все пыталась разглядеть хорошее или разочароваться, но не могла.
Он потянул за нити бамбуковой занавески, готовой в любой момент рассыпаться в труху, опустил ее, снова поднял.
– Некогда было, строил карьеру, становился тем, кто я теперь. А сейчас куда тянуть? Старая матушка каждый вечер ест мою голову. Ей нужно, чтобы внуки сходили с конвейера, как новенькие автомобили в Орагадаме.
Он говорил, что нужно подготовиться к встрече с его матушкой, у которой характер «немного испортился от времени». Он разное говорил, я плохо слушала. Я только поняла, что он не хочет, чтоб я рисовала.
– Рисуй дома, пожалуйста, рисуй ранголи[65], но всякие выставки – ни к чему. Чем меньше про меня говорят в городе, тем лучше будет, и тебе спокойнее. Обрести покой – это очень важно для женщины. Работать в приюте тебе тоже больше не надо. У матушки традиционные взгляды, она не любит работающих женщин, корпорация оплатит еще одну служанку.
Город был скомкан, как газета, в которую завернули влажный тамаринд. Дома расчертила линия, до которой дошла вода. Часто эта линия проходила над окнами нижних этажей.
В одних улицах мутное болото так и стояло недвижимое, протоки, через которые оно могло уйти, были забиты мусором, смесью из человеческих вещей и обломков природы: мокрых матрасов, веток, листьев камыша, шифера, порванных саронгов.
В открытые двери домов виднелись искривленные полы, застеленные полиэтиленом и газетами; тазики и кувшины, в которые стекала вода с крыш. Другие улицы с наклоном, наоборот, были чистыми и блестели от воды. Почти везде люди собирались и ели прямо на дороге. Дети раскладывали сушиться мокрые школьные учебники на крылечках.
Воздух очищения блуждал между домами. Город оживал, чтобы снова впускать в порт корабли, открывать галереи, покрываться пылью, рожать детей, продавать ткани и цветы, есть, устраивать встречи, шептать: «Люблю тебя, моя любовь».
Мне было приятно прогуляться в оживающей громаде Мадраса. Я устала в эти дни от Ашвина и его сладкого запаха, от папы и бабушки, даже от девочек. Мне хотелось немного побыть одной, заставить себя успокоиться. Я знала, что сделала все правильно, моя семья будет счастлива, что еще нужно? Когда Климент Радж узнает, пусть жалеет, что бросил меня. Я любила его, как бога, и что получила? Даже половины слова не заслужила!
Поезда еще не ходили, где-то чинили сорванные провода. Я пешком шла до дома учителя. В трущобах у станции Манавели у многих домов не было крыш, на стенах сушились вещи. Можно было заглянуть с улицы как в открытую коробку, увидеть сырые кровати, размытые плакаты артистов на стенах, посуду.
Соломенные лачуги покосились и почти рассыпались от влаги. Мужчины пытались поправить их, подпереть палками. Мне хотелось им помочь, но я не знала, что сделать.
В трущобу привезли питьевую воду. Все от мала до велика побежали с разноцветными кувшинами к автоцистерне. Дети радовались и смеялись. Мне захотелось остаться здесь с этими людьми, жить в картонном доме и никогда не видеть Ашвина и его плешивую голову.
Еще недавно мы шли с Климентом Раджем по этим улицам, вздрагивая от желания, пьянея от любви. Я хотела поцеловать дорогу, как мне было жаль, что это время разрушилось. До сих пор жаль. Я смахнула слезы и закутала лицо дупаттой.
65
Ранголи – традиционные узоры на полу индийского дома или у входа. Ранголи делают почти в каждом индуистском доме.