Возле крыльца старуха, древняя, как сам тамильский язык, готовила хлеб на керосиновой плитке.
– Что ты плачешь? – спросила старуха. – Береги свое сокровище. На-ка лепешку.
Она подхватила сморщенной рукой тонкую лепешку и дала мне. Лепешка обожгла пальцы.
– Аяш[66], вам же самим есть нечего после потопа.
– Ешь, а то потеряешь много крови.
Совсем старая, я не поняла, про что она говорит.
Через трущобы я пришла в кварталы, где за тамариндами прятались белые виллы. Стены вилл окрасились синеватым оттенком и ждали солнца.
Я поднялась в дом учителя. Решам сидела на низком диване, смотрела телевизор и гладила кошек. Служанка резала овощи в кухне, нож стучал по разделочной доске. Учитель бродил по дому, пытался вернуть порядок. Студия в мансарде была полностью разорена дождем. Железная крыша прогнулась и лопнула, вода стекала в тазы.
– Я закрыл работы полиэтиленом, но все спасти не удалось, – сказал учитель с грустной улыбкой. – Придется начинать все с самого начала.
Я закурила биди, которых, как всегда, было здесь в избытке. Вкус папироски напомнил мне чудесные времена до наводнения, «допотопные времена». В то же время от дыма мне стало как-то мутно и тревожно.
– Ганеш, Решам, – сказала я, – вы не хотели бы познакомиться с нашими девочками? У нас в воскресенье праздник, я бы так хотела, чтоб вы пришли! Может быть, вам понравится кто-то из наших девочек.
Они смутились. Они, конечно, привыкли жить одни. В тихом доме, в тихом квартале, где слышны даже шаги кошек.
– Мы думали об этом, – сказала Решам, – не знаю, наша работа, ребенок… Ребенок – это же как наводнение. После него уже ничего не бывает прежним.
– Наши девочки очень воспитанные и смирные.
Учитель Ганеш смотрел в окно. Мне стало стыдно, что я затеяла этот разговор и предлагаю своих детей, как породистых котят.
– Еще у меня помолвка, – сказала я, чтобы уничтожить неловкость, – отец договорился с женихом для меня.
– О, правда? Поздравляю, поздравляю, – сказала Решам, – мы приедем на праздник. Мы обсудим…
Учитель коснулся лба.
– Грейс, я же тебя не просто просил приехать, ведь тебе письмо! Оно уже давно тут лежит, сразу как вода сошла, почтальон принес. Как оно не затерялось в этом хаосе…
Он помолчал и добавил очень грустно:
– Со времен Шекспира письма приходят как-то не вовремя.
– Ты будешь обедать? – спросила Решам. – Горничная сейчас подаст.
Я пообедала с ними наскоро, сердце у меня летело от страха. Я выбежала на улицу, отошла подальше от дома. Встала под тамариндом и раскрыла конверт, плотный, наполненный бумагой для акварелей. Руки мои тряслись.
Его почерк был прекрасен. Над английскими буквами тут и там кружились малаяльские завитки: «Любимая, каждую минуту здесь я вспоминаю твои объятия. Я был как будто в раю с тобой. И попал в ад. Телефон у меня отняли, я не знаю, где он. Я заплатил за телефон, чтоб позвонить тебе, но твой номер был отключен. Тут большая проблема достать телефон. Больше денег нет, они все забрали почти до последнего пайса, и я не могу пока позвонить. У меня есть бумага для эскизов, и у меня есть много времени для того, чтоб написать тебе. В Башню я не буду посылать это письмо, у тебя могут быть проблемы с твоим отцом, если вдруг он его получит. Я напишу на адрес учителя Ганеша, чтобы не создавать тебе разные проблемы с твоим отцом.
Агент по имени Маянк Кумар обманул меня, дал мне поддельную визу. Я доверял ему, ведь я получил его номер от друга, одного из самых надежных друзей. Друг сказал, что я могу слепо верить агенту. Маянк Кумар сказал, что все законно и волноваться не о чем. Я продал свой скутер и папины ножи, я собрал все свои сбережения, я отдал ему два лакха[67]. У мамы нашли камни в желчном пузыре, но она сказала, что все равно я должен ехать, это важно для моей работы. Я оскорбил ее».
Я ничего не могла понять, руки тряслись, как ветки дерева в шторм. Прислонилась к шершавой коре тамаринда, отыскала глазами потерянную строчку.
«Когда я добрался до стойки иммиграции в аэропорту, они нашли, что виза, которую дал мне агент, подделка. Меня передали полиции. Я сказал им все, указал имя агента. Они все равно арестовали меня. Они забрали телефон с сообщениями агенту как улику. Я впервые в жизни оказался в тюрьме.
Они посадили меня в камеру. В камере летали полчища москитов, они кусали всю ночь. Я тихо плакал, но это никого не волновало. Мне казалось, что эта ночь – изнасилование человечества. Я в тюрьме только за то, что какой-то чувак поставил мне в паспорт поддельную визу.