– Так и есть, – кивнула Юрате. – Рассуждаешь, как взрослая.
– Ну я, в общем, давно уже взрослая, – улыбнулась Наира. – Мне по паспорту тридцать лет.
– Когда успела? Не зря говорят, что чужие дети быстро растут.
– Вот я как раз про это спросить хотела.
– Про чужих детей?!
– Нет. Про моих родителей. Они живут в Ереване. В этой жизни. Которая здесь. Теперь я очень хочу их увидеть. Срочно. Не потому, что соскучилась, а… Ну даже не знаю. Убедиться, что мама и папа есть.
– Так убедись, – пожала плечами Юрате. – Кто ж тебе не даёт. Самолёты снова летают, в них пускают без справок, вроде даже больше не заставляют завешивать тряпками рот.
– По-разному, смотря какая компания. Но с самолётами мы разберёмся. У меня про другое вопрос. Дядя Лех сказал, все, кого мы любим, считаются. И мне теперь хочется срочно посмотреть на родителей новым взглядом. Из нового человека. И этим новым человеком их полюбить. Чтобы они точно-точно считались! Не знаю, как объяснить.
– Так уже объяснила, – улыбнулась Юрате.
– А это вообще ничего, – почти беззвучно спросила Наира, – что я пытаюсь своих родителей контрабандой в настоящую жизнь протащить?
– Да лишь бы эта жизнь действительно сделалась настоящей. Всё остальное – детали и пустяки.
– Значит, можно?
– Помнишь главное правило наших последних времён? Можно всё, чего хочет сердце. Даже если я говорю, что нельзя. – Юрате рассмеялась и добавила: – Правило универсальное. Всех касается и обязательно к исполнению. Даже во всего лишь предпоследние времена.
– Мне оно надо! – обрадовался Отто.
– Надо, – подтвердила Юрате. А Наира добавила:
– Твоё сердце – отличный чувак.
– А я, – подумав, призналась Надя, – всегда только так и жила.
– Не сомневаюсь, – серьёзно сказала Юрате. И крепко её обняла.
Лейн, лето второго года Этера
Анн Хари (не Миша, он в Лейне) шёл по берегу моря, по кромке прибоя; ну как по кромке – штаны до колен промочил. Было темно, мы бы сказали «глаз выколи», но на языке, не знающем лжи, лучше быть осторожным и думать: «как будто зажмурился». Небо затянуто тучами, пляж на самой окраине, аж за Садами, тут не горят фонари.
Этим летом ночи часто холодные, поэтому пляжные сарафаны стремительно вышли из моды, зато так же стремительно вошли в моду накидки в виде тонких, почти невесомых стёганых одеял. Анн Хари был от этих накидок в восторге, носил их не только у моря, а всегда и везде. Говорил, что, закутавшись в одеяло, сразу ощущаешь себя по ту сторону повседневных забот. Как будто то ли ещё не проснулся, то ли напротив, вот-вот уснёшь.
Этих самых повседневных забот у Анн Хари было не то чтобы много. Сварить утром кофе, сбегать в лавку за хлебом, съездить в центр за новыми книгами и кошачьей едой, посидеть там в кофейне, заглянуть в какое-нибудь издательство, повидаться с коллегами, узнать последние новости, надрать черешни по дороге домой. Плюс оставаться счастливым и безмятежным, иначе деньги на ветер – в смысле отпуск пойдёт не впрок. Это на самом деле не так просто, как кажется, когда ты Ловец книг Анн Хари и художник (несбывшийся) Казимир, с вечным шилом в каком надо месте, с вечной неугомонной бездной во всех остальных.
Но Анн Хари отлично справлялся. Был бы студентом, у самых строгих преподавателей с первой попытки получил бы зачёт. Когда его счастье становилось, скажем так, недостаточно острым, а безмятежность трещала по швам, он садился в трамвай, ехал к морю, шёл на дальний безлюдный пляж. Морем сердце всегда успокоится, возле моря невозможно всерьёз тревожиться, маяться и горевать.
Он как раз успел снова стать вполне безмятежным, когда в кармане страшно завыл телефон. Анн Хари содрогнулся от этого воя, но вспомнил, что сам смеху ради выбрал такой звонок.
Вообще-то ему почти никогда не звонили: слишком часто он менял телефоны и, соответственно, их номера[57]. Разве что из издательства, но на ночь глядя даже доведённые до отчаяния переводчики не звонят. А ШиКоНах – воплощение деликатности, в смысле сам терпеть не может телефонные разговоры. Надо не на вечер из дома завеяться, а уйти в загул как минимум на декаду, чтобы он позвонил.
– Прямо даже интересно, кто это, – сказал Анн Хари, взяв телефон.
– Угадай, – ответил знакомый жизнерадостный голос.
– Уже угадал.
– Счастье, что твой телефон работает. Ты его до сих пор не разбил! – сказал Шала Хан.
– Это Бусина не разбила, – невольно улыбнулся Анн Хари. – Положение Дел – очень умная кошка. Всё правильно понимает. Увидела, что я в прошлый раз не особо обрадовался, когда она телефон расфигачила, и перестала его по дому гонять.
57
В Лейне (и всём Сообществе Девяноста Иллюзий), как несложно было заметить, есть мобильная телефонная связь, но принципы её работы другие, совершенно не как у нас. Я их не знаю (а если даже узнаю, вряд ли смогу понять), но факт, что каждому телефонному аппарату соответствует свой телефонный номер, и этот номер нельзя сохранить за собой, если сломал аппарат. Поэтому жители Сообщества Девяноста Иллюзий ремонтируют свои телефоны, если с ними что-то случится – сами, если обладают достаточной силой слова, или отдают мастерам. Но когда телефон разбит совсем уж вдребезги, никто не возьмётся его чинить. Разбить свой телефон нарочно – не столько истерика, сколько жест, символизирующий желание порвать с окружением и начать новую жизнь, поэтому Анн Хари, рассердившись на что-то или кого-то, раньше так часто их бил. Впрочем, символического жеста обычно оказывается достаточно, после этого человек, как правило, не убегает на край света, а остывает, заводит новый телефон, сообщает свой номер знакомым и спокойно живёт, как жил.