– Так и по-русски платаны, – смеётся Юрате. – Ты давай продолжай.
Отто кивает, но молчит и смотрит куда-то вдаль, словно ему там показывают картинки для освежения воспоминаний. Хотя чёрт его знает, может и правда показывают, вдруг у фотографов память устроена так.
Наконец он повторяет:
– Платаны. Я раньше в Литве не встречался… их не встречал. Это, наверное, важно. В Вильнюсе мало модерна и нет платаны. А там было много и того, и того. Это тот Вильнюс, откуда Наира? Несо… несобы… scheiße[68], как его правильно говорить?
– Несбывшийся, – подсказывает Юрате. – Ты не волнуйся. Совершенно не важно, правильно или неправильно ты говоришь. Я тебя понимаю. Круто, что ты там был.
– Мало был, – вздыхает Отто. – И половину… Наполовину. Одна нога здесь, другая там. Я больше глазами видел, а не телом гулял. Немножко мираж в пустыне. Очень красивый мираж. Я сидел на улице возле кофейни, которая сверху холма. Жопа в стуле, в руке настоящий стакан. А сердце, глаза и… unsterbliche Seele[69], вся моя душа была там. Я смотрел дома и деревья, влюбился auf den ersten Blick[70]. Как раньше Наиру. Только сразу весь мир. Когда перестал это видеть, хотел плакать. Не смог. И вставать не смог. Силы не было. Вся потратилась на любовь. Думал, надо звонить друзьям – караул, забирайте! Но сила быстро вернулась, нормально. И я тебе звонил бегом, со всех ног.
Юрате наливает в стаканы холодный яблочный сидр. Говорит:
– И правильно сделал. Спасибо, что сразу мне позвонил.
– Так это мне было спасение! Меня. Чтобы не очень поломаться башкой. А если всё равно поломаться, то лучше рядом с тобой. Как тогда белый поезд и вторая суббота, а я остался спокойный, потому что ты вместе была. Ты такое чудовище! Ой, я хотел сказать «чудо».
– Нет уж, оставим «чудовище»! – смеётся Юрате. – Этот титул я теперь не отдам.
Отто спрашивает (почему-то таким тихим шёпотом, словно где-то рядом затаился шпион):
– Всё тогда поломалось? Рубеж веков? Когда модерн стали строить? Я всегда казался… мне всегда показалось, что это дома для другого будущего. Которое не наступило. Но когда начали строить, ещё немножко могло. Я от этого плакал. Давно. Маленький был. Молодой. Неважно. Смотрел искусство, альбом, югендстиль[71]. И вдруг как понял! Что случилась Первая мировая война, и всё это стало не надо. Дома стоят, но там должны быть другие люди, другая жизнь. Мне было жалко эту хорошую жизнь, которая не получилась. И весь мир. И себя. А теперь совсем хорошо понимаю, что тогда поломалось. И плакать уже слишком мало. Такое горе можно только молчать. Но если я видел, если есть ты и Наира, и Лех, и другие, значит, та хорошая жизнь немножко, чуть-чуть началась?
Юрате задумчиво улыбается:
– Наверное, можно и так сказать. Она, зараза такая, всё не сбывается и не сбывается. А мы её начинаем и начинаем, опять и опять.
Миша (он сегодня настолько Анн Хари, насколько вообще здесь может им быть) говорит, протягивая Юрате сумку, полную книг:
– Ещё четыре издали. Из тех, что я из нашего несбывшегося утащил.
– Всего четыре? – удивляется Юрате. – А сумка набита битком.
– Там каждой книги по несколько экземпляров. Тебе отдам, что захочешь. А всё остальное унесу туда, откуда забрал. Распихаю по книжным лавкам, кофейням и разным другим хорошим местам. Пусть будет. Это уже такая степень безумия, что выглядит настоящим колдовским ритуалом. Не представляешь, как я этому рад.
Юрате берёт одну из книг наугад. Спрашивает:
– Это какая? Как называется? Довольно нелепо быть падшим дискретным ангелом и не знать ваш волшебный язык.
– Да нормально, – смеётся Миша (Анн Хари). – Не удивлюсь, если наш язык специально для того и придуман, чтобы ангелам было чего не знать. Чтобы не зазнавались! А это «Дом без крыши» Юрги Рустамовой. Офигенная книга. Ты знаешь? Одна из любимых? Ай да я, хорошо угадал, что первым делом печатать! Я её залпом в трамвае, уже по дороге в издательский дом прочитал. Проехал нужную остановку. Ну это классика жанра. И что-то вроде почётной премии: если Ловец, лениво пролистывающий добычу, очнулся на конечной трамвая, не понимая, как он тут оказался, автор большой молодец.
– Ты вот настолько халтурщик? – хохочет Юрате.
– Не обзывайся, друг драгоценный. Это называется не «халтурщик», а «опытный профессионал». Когда я был начинающим, конечно, всё от корки до корки читал. А теперь наугад открываю незнакомую книгу и вижу, годится она или нет. Это – ну просто сразу понятно. Не знаю, как объяснить. Наверное, если у книги душа живая, она сама находит какой-нибудь способ с моим бессознательным поговорить.
71
Jugendstil (