– Ты в своём репертуаре, конечно, – усмехнулся Аньов. – Когда мы смеялись, что ты и мёртвого уломаешь, это вообще не шутка была.
– Именно этот навык мне больше всего пригодился. Когда я пришёл, Данциг был мёртв. А теперь… ну даже не знаю. Я городам не доктор. Но будь он человеком, сказал бы, что это псих, вообразивший себя мертвецом. Причём уже сам гоняется за врачами: «Я хочу выздоравливать, срочно сделайте мне укол!»
– Хорошая динамика.
– Именно! – Лех на радостях чуть было не подскочил, но вовремя вспомнил, что для самодельной скамейки он сейчас – важнейшая из опор.
Аньов предложил:
– Давай вместе встанем. Пойдём. Дома чайник уже остывает. То есть, я надеюсь, не остывает, но только потому, что у нас с ним такой уговор. Ему трудно.
– Чайнику?
– Чайнику. Здесь вообще всем трудно, если ты не успел заметить, – усмехнулся Аньов.
Лех отмахнулся:
– Nie mój cyrk, nie moje małpy[52]. Я решил, что мне будет легко.
Встали одновременно, да так аккуратно, что доска не упала на землю, осталась лежать на камнях. Аньов, как всегда, был огромным до неба и одновременно маленьким, здоровенному Леху едва доставал до плеча. Но смотрел на него сверху вниз, с того самого неба. И обнял его с осторожностью, присущей добродушным гигантам, чтобы нечаянно не сломать. Сказал:
– Ну, здравствуй! – и рассмеявшись, добавил: – Это, конечно, отдельное счастье, что тебе всё равно, как я выгляжу. Мирка, бедняга, когда мы с ним встретились, чуть в обморок не упал.
– Мирка нашёлся? С ним всё в порядке?
– Более чем в порядке. Как никогда.
– Вот это круто. Я помню, как за него боялся, когда он уехал и сразу порвалась связь. Смотрел в его сторону и вообще ничего не видел, как будто нет никакого Мирки-художника. А он есть! Но почему сразу в обморок? Разве ты плохо выглядишь? По-моему, просто отлично… Так, погоди, сейчас.
Лех посмотрел на Аньова внимательно, в смысле наконец-то человеческими глазами. И рассмеялся:
– А! Я-то, дурак, гадал, то ли забыл твой голос, то ли он стал иначе звучать. А ты просто выглядишь как девчонка. Логично, что голос выше. Девчонкой здесь проще быть? Это вообще интересно! И по идее, я мог бы сам догадаться. Мы же поэтому называемся не «колдунами», а именно «ведьмами», сказалось наследие прошлого. Той эпохи, когда девчонок лучше слышал и чаще слушался мир. А прошлое, как ни крути, у нас с этой реальностью общее. Хоть и трудно в это поверить тому, кто нормально пожил.
– Вот ты понимаешь, – улыбнулась Юрате. – Как же мне тебя не хватало, а.
Сидели на кухне, пили чай с бергамотом и кофе – одновременно, зачем выбирать. Ели жареную картошку (наконец-то есть кому её чистить, – смеялась Юрате, – теперь понимаешь, как я тебя ждала?)
– Это вообще интересно, – зевая, заметил Лех. – С тех пор, как с ребятами в Данциге встретился, только ем и сплю, сплю и ем. И сейчас глаза закрываются. А я тебя ещё толком ни о чём не расспрашивал. Только какое можно взять полотенце. И куда посуду сложить.
– Так нормально, – пожала плечами Юрате. – Это называется «добро пожаловать в мир живых». Не знаю, из какой ты там состоял материи, но явно же не из такой, как положено. Из какой-нибудь возвышенной чепухи!
– Это да, – согласился Лех. – Прикинь, в зеркалах перестал отражаться. Мне вроде не очень-то надо. А всё равно, знаешь, стрёмно. Вместо меня какой-то разноцветный туман. Но вообще было очень удобно. Ни мыться не надо, ни бриться. А знаешь, как я удивился, когда захотел в туалет?
– Могу представить, – усмехнулась Юрате. – Да, быть живым неудобно и хлопотно, но это не повод не быть. Иди, дорогой, отсыпайся, уже светает. Заодно про наши дела узнаешь. Сновидения лучше, чем разговоры. У меня хорошая комната для гостей.
– У тебя весь дом о-го-го. Как раньше. Вроде здесь, а не здесь.
– Не здесь, а всё ещё здесь, – вздохнула Юрате. – И это довольно обидно. Впрочем, я зря придираюсь. Как есть, так и есть.
Вильнюс, апрель 2022
– Что это было вообще? – спросил Тим, когда незнакомец, помахав им рукой, завернул за угол, а они наконец вошли в дом.
– По Надиной версии, этот чудесный дядька выскочил из соседской картины, – откликнулся Самуил. – А по моей, он – сбежавший из лампы джинн. По крайней мере, именно так я их себе представлял, когда читал местные сказки. То ли человек, то ли дым.
52
Не мой цирк, не мои обезьяны – польская идиома, означающая «не мои проблемы». Широко известна её американская версия «Not my circus, not my monkeys», но в США она от поляков пришла.