— Я потом подарила этот значок горничной-негритянке, которая убирала в моем номере, — говорит Белла.
— Ты что! С конки упала?! — заорал я.
— Ну, мне хотелось как-то отблагодарить её, а денег у меня не было…
Потом разговор у нас зашел о её стихотворении о маленьких самолётиках («Ах, мало мне другой заботы, обременяющей чело…»). Я сказал, что с этого стихотворения и полюбил её стихи.
— Ты знаешь, — говорит Белла, — есть всякие психологи, которые изучают психологию творчества, всякие там «причины» и «позывы». Так вот они очень ко мне приставали с этим стихотворением. А дело было так: я спала и вдруг проснулась от собственного крика:
— Маленький самолётик!!
Женя[403] встрепенулся, начал допытываться, что всё это значит, но я не могла объяснить. Правда, во время войны, мне помнится, я видела в перекрестьи прожекторов маленький фашистский самолётик, но я не понимала его враждебности, только видела, как он метался и метаниями своими вызывал жалость. Впрочем, я не знаю, есть ли тут связь…
Белла: «Они не понимают, что я могу умереть только на этой земле…»
«Я никогда не считала Роберта[404] большим поэтом. Я не разочарована в нём. Как говорят, он талантлив, но из души у него никогда ничего не шло…»
Она так замечательно сказала о Париже, что я тут же записал и попросил её расписаться в записной книжке: «О Париже человек не может иметь оригинального мнения».
Все лётное поле Тбилисского аэропорта забито чёрными «Волгами»: для каждого делегата заранее определён его шеф-кормилец-поилец. Надо мной шефствует Союз архитекторов Грузии и персонально Амиран Бахтадзе, секретарь этого Союза. Всех поселили в гостинице «Иверия», но постоянно переселяют-перетряхивают-подселяют-выселяют. В конце концов нас поселили с Юрой Давыдовым[405]. Потом стали разносить по номерам красивые именные папки с блокнотами, ручками, расписанием всех мероприятий и билетом на торжественное открытие «Дней». С недоумением обнаружил на своем билете штамп: «ПРЕЗИДИУМ». А у Юры нет такого. Меня явно с кем-то перепутали.
Амиран привёз меня в Союз архитекторов. Реки вина и горы фруктов. Рассказываю, как летели и всуе упоминаю Беллу. У них просто глаза загорелись: «Ты с ней знаком?! Можешь пригласить её к нам?!!» Звоню в «Иверию» Белле, объясняю ситуацию, говорю: «Выручай меня, приезжай или они меня зарежут…» Она пообещала приехать. Мои грузины уселись около двух телефонов и начали наперегонки кричать в трубки по-грузински: «Гыр-гыр-гыр, дзе-дзе-дзе, вал-вал-вал, Ахмадулина!!!» Буквально через 5 мин в Союз архитекторов посыпался народ с букетами, ящиками фруктов и коньяка. Когда приехала Белла, их восторгу не было конца. Её толстая книга «Сны о Грузии», изданная в Тбилиси в прошлом году, сделала её в равной мере и русским, и грузинским поэтом. Когда я вижу её, меня всегда охватывает печаль. Я остро ощущаю свое душевное несовершенство, толстоту своей кожи, никчемность чувств и грубость сердца. Я смотрел на неё и думал, что в будущем наверняка отыщутся люди, которые будут остро завидовать мне и всем окружающим её в эти минуты — милым молчаливо влюбленным архитекторам, солнцу и желтым листьям, которые тоже слушают и видят её.
Открытие «Дней» в Доме правительства. Пошли с Юрой, но при входе в зал очень вежливые мальчики в чёрных костюмах попросили меня пройти на сцену в президиум. Я сопротивлялся, но они, улыбаясь, сказали, что в зал пустить меня не могут. Я прокрался в президиум и тихонько сел в последнем ряду с самого края. Вокруг — одни секретари Союза и начальники. Шеварднадзе[406] произнёс очень хорошую речь о грузинско-русских литературных связях, озвучив, как я предполагаю, мысли моего друга Темо[407].
Сидеть в президиуме невероятно скучно, и я проводил акустические опыты с маленьким наушником, который вешают на ухо. Оказалось, что кожа плохо ощущает воздействие звуковых волн. Кончик языка и губы вообще ничего не слышат. Лучше всего чувствуют звук центральные районы подушечек пальцев, где дактилоскопический лабиринт сворачивается в точку. Возможно, существуют и более восприимчивые места, но неблагоприятные условия (фоторепортёры и телевидение) воспрепятствовали продолжению моих экспериментов.
Когда все навыступались, и занавес отгородил зал от сцены, Шеварднадзе пригласил всех «на рюмку чая». Он первым выбрался из-за стола президиума и пошёл за сцену, а поскольку я сидел самым крайним, я пошёл за ним. За сценой был узкий длинный проход между задником сцены и стеной с окнами, выходящими на проспект Руставели. Там и был накрыт стол. Пространство было крайне ограничено, и мы с Шеварднадзе пробирались вдоль стола: он спиной к окнам, я — спиной к заднику. Добравшись до конца, мы уселись как раз друг против друга. Я увидел недоумённо-возмущённые лица Суровцева[408], Казаковой[409] и других секретарей Союза, не понимавших, откуда я вообще взялся.
405
Давыдов Юрий Владимирович — писатель-прозаик, ныне — мой любимый сосед по даче в Переделкино.
406
Шеварнадзе Эдуард Амвросиевич — тогда 1-й секретарь ЦК КП Грузии, ныне Президент Грузии.