Мы пошли ко мне. Родители были не в восторге, но «при чужих» всегда пытались сохранить лицо, поэтому ничего не сказали.
Раньше я не задумывалась о том, сколько хлама вмещает в себя моя крошечная комната. В присутствии Рины беспорядок становился «творческим». Её болезненная худоба делала тусклый свет мягче. Я даже порадовалась тому, что папа специально вкручивает в люстры только по одной лампочке.
Многочисленные кольца на её тонких пальцах подходили печатной машинке, стоящей на моем подоконнике. Я купила её за бесценок у старьевщика, Егора Васильевича. Когда я только принесла её домой, была полна энтузиазма использовать по назначению. Я протерла клавиши оливковым маслом, чтоб не заедали. Одна из клиенток подарила маме бутылку, а мама спрятала в шкаф. Слишком дорогое. И я знала, что у него закончится срок годности раньше, чем мама решится его использовать. Измазала несколько пальцев чернилами, которыми была пропитана лента. Напечатала список тех, кого я бы пригласила на свои похороны. Уложилась в пятнадцать строчек. Прониклась моментом. Больше я к машинке не прикасалась.
Даже то, что мы с Риной обращались друг к другу на «вы» меняло атмосферу в моей комнате. Она рассматривала фото, прикрепленное к стене, без рамки. Мне девять, я в костюме принцессы, с большим початком кукурузы в руке. Почти как Сейлормун. Только с лунной кукурузой, вместо лунной призмы.
Повертела в руках мой вечный календарь. Хмыкнула. На острове у нас почти такой же. Я зажгла шафрановую палочку. Чёрт, комната выглядит абсолютно по-другому.
– Вы делаете хлам одухотворенным, – сказала я.
Но Рина не поняла.
Разговор не клеился.
Полная Луна вылезла из-за облаков. Время, когда Кора получает максимальную силу.
Мы молчали. Чай остывал слишком быстро, я подливала заварки, Рина втыкала в телефон. Я никак не могла придумать, с чего бы начать разговор.
– Жарко, – она сняла свитер и осталась в черной майке.
Я заметила, что на её ключицах цветет чернильная калина. На запястье – два треугольника.
И шрамы на предплечье. Стройные полоски ночных страданий. Вот же чёрт. Морган, ну как так можно?
– Есть ещё татуировки? – Я, наконец, придумала вопрос.
Облезший черный лак на ногтях. Она держит чашку двумя руками. Это делает её такой беззащитной.
– Ом. На бедре.
Какая же она все-таки красивая.
– Хотите, погадаю? – вдруг спросила Рина.
Не дожидаясь моего ответа, она достала из рюкзака потертую колоду карт.
– Сдвигать левой рукой, – Рина прикоснулась к моей ладони, – сосредоточьтесь на своём вопросе.
Я боялась гаданий. Думаю, что все эти карты, гороскопы, кофейная гуща – это как подглядывание в дверную щель. Вроде видишь, что происходит в комнате, но фрагментарно. Выхватываешь куски из целого. И веришь этому, а значит, так и будет. Сужаешь будущее со всеми его миллионами вариантов до того, который случайно увидел, чиркнув спичкой. Пламя выхватило один пазл, воровато заозарилось по сторонам и погасло. Мозаику не составишь, но и пазл уже не вернуть на место.
Но иногда хочется увидеть хоть что-то.
Получить ответ. Желательно двусмысленный, чтоб можно было трактовать как угодно.
Рина повторила:
– Сосредоточьтесь на своём вопросе.
Я закрыла глаза.
Она вытащила лишь одну карту.
«Дурак»[45].
Глава 11
Я повела Рину в «Яму» – историческое место почти за пределами города. «Рок-притон», как говорила моя мама. У «Ямы» богатая история. Здание построили около пятидесяти лет назад как Дом культуры. Потом здесь проводили танцы. Многочисленные ВИА мотали патлами и ломали гитары о головы друг друга. В «Яме» крутили музыкальные записи, и дрожащие прожекторы выхватывали из темноты пляшущие силуэты. Тут царил дух свободы.
С начала девяностых «Яма» служила репетиционной базой для разных панк-групп. Именно здесь появились легендарные «Скунсы». Их хиты «Пластмассовый город» и «Роза на твоей груди» до сих пор можно услышать в подворотнях нашего города.
Я знаю их историю из первых уст. Адам дружил с басистом «Скунсов» – Винтом. Его так прозвали, потому что он торчок. Он жил со слепой бабушкой, и если она спрашивала, почему дома так странно пахнет, говорил, что варит суп. И он действительно варил суп. Говорил, что бабуле нужна горячая пища. В одной кастрюле – овощной бульон, в другой – эфедрин и йод. Иглы стерилизовал прокаливанием, одноразовых шприцев тогда не было. Когда вокалист уехал из города поступать на химфак, а клавишник схватил передоз, Винт стал варить больше супа. Гораздо больше супа.
45
Карту ещё называют «шут», «безумец», «пилигрим». Говорит о перекрестке жизненных дорог, новом витке, свободном, но пугающем выборе.