– Мой рюкзак – змея. Только кожа всё никак до конца не слезет.
– Уроборос, – я не улыбнулась.
– Ты… – Морган рассмеялся, – слишком серьёзно воспринимаешь мои слова.
Я так растерялась, что с трудом могу вспомнить, о чем он рассказывал. О соседях, которые завели осла в своей квартире и ждут, пока распогодится? Собираются с помощью металлоискателя найти сокровища на берегу Южного Буга, а потом навьючить своего мула и убраться восвояси из этого мертвого города. О преподавателе физиологии в их медицинском колледже, который вышел из окна, чтоб обратить на себя внимание?
– Но там балкон, понимаешь?
Это я запомнила. Прыгать нужно только без страховки. Чтоб привлечь внимание.
Учился Морган на фельдшера, в медучилище.
Мне кажется, ему нужно стать актером или писателем. Я чувствую в нем талант. А он все заладил: хочу быть врачом. Врачи – это тетки с варикозными венами и мужики, которые смотрят сальным взглядом во время того, как пальпируют живот. У них застиранные халаты, торбочки вместо сумок и вечно помятые деньги в многочисленных карманах. От них пахнет пóтом, спиртом, больницами. Они не любят людей, вечно советуют самые дорогие лекарства и назначают УЗИ щитовидки и всякие рентгены! А кому оно надо, лишний раз облучаться…
Один врач трогал мою грудь. Мне было лет двенадцать, и моя мама решила, что у меня свинка. У меня опухло лицо и болело под мышками. Я не сказала этого маме, но я побрила их папиной бритвой. Там было всего несколько волосков, но они меня раздражали. В общем, не могло у меня быть свинки. У девочек не бывает, я читала. Я же не дура, этот врач наверняка знал, что у меня не может быть свинки, но все равно настоял на том, чтоб пощупать мои лимфатические узлы. В его кабинете было холодно, а на стенах висели плакаты с рекламой презервативов. Мама ждала меня снаружи. Он попросил лечь на кушетку и поднять кофту, а когда нагнулся, я увидела сколько волос у него в носу. Он не помыл руки, не объяснил, что собирается делать, и начал щупать мой живот и стучать по нему пальцами. Потом попросил встать и сунул свои руки мне под мышки. Я вспотела, пока мы шли в поликлинику, и он поморщился. Или мне показалось? Сказал следить за гигиеной и прийти ещё, если поднимется температура.
Когда я рассказала Моргану, что думаю о врачах, он сказал, что несмотря на то что мне так нравится выходить из дома, дом из меня никуда не выходит.
А потом сунул мне под нос свой телефон с открытой вкладкой «паротит»[4].
Ладно, бывает и у девочек.
Морган поздний ребенок, как и я. Его воспитывает мать по имени Марта, которую Морган брезгливо называет «сущая женщина», и Сережка – профессиональный йог (он сам так о себе говорит) и инженер. Лучший друг покойного отца Моргана – Андрея.
Андрей умер из-за огромного эхинококка в печени, размером с футбольный мяч и своего упрямства! Он годами готовился к собственной смерти, потому что жизнь наскучила ему ещё в тот день, как его брат-близнец отдал душу Богу, в июне 1987-го.
В завещании он написал жене: «Развей мой прах над Южным Бугом и ни в коем случае не выходи за Сережку!»
Романтическая возня с Сережкой длилась не один год, и все вокруг об этом знали.
Марта и Андрей не справились со своей трагедией. Их отношения начали трещать по швам вместе с трехэтажным домом, который они возводили с нуля больше пятнадцяти лет. Все варенье скисло, абрикосовые деревья перестали плодоносить, деревянные окна были съедены термитами, а пол прогнил. Дом строился для большой семьи. В одном крыле – Марта и Андрей, в другом – Семен, брат-близнец, его будущая семья.
Пока Андрей отрывал стрекозам крылышки, собирая первые познания в аэродинамике (он мечтал стать пилотом), Семен перевязывал лапы дворовой собаке и диагностировал аритмию у толстых голубей. В пятнадцать пути разошлись – Андрей пошел в военное училище, Семен – в медицинское. У братьев был свой язык. Они называли его «вороний», перед каждой гласной буквой нужно было вставлять «кар». Например, бркарт или Карндркарей. За годы тренировок они наловчились говорить так быстро, что их никто не понимал, некоторые даже принимали их вороний язык за сербский.
В апреле 1986-го Семена отправили врачом-добровольцем в город Иванков – первоначальный приемный пункт эвакуации населения Припяти. Алое свечение, исходящее от реактора четвертого энергоблока, невозможно было не заметить, но многие люди сопротивлялись, не хотели выезжать. Пациентам давали смесь йода с водой. По пустынным улицам ходили патрули с дозиметрами. Появились первые симптомы лучевой болезни.
4