Лакюисс, акушер, рассказывает, что однажды к нему явилась какая-то привлекательная и богато одетая молодая особа с просьбой принять у нее роды у себя дома; она хорошо отблагодарила его, а затем попросила отдать ребенка мужчине, коего она ему описала. Через некоторое время за Лакюиссом присылают от супруги докладчика в Государственном совете: это оказалась та самая женщина; она шепнула ему: «Нынче я покричу и за этот раз и за тот».
Молодой Гено, врач, однажды принимал роды у некоей благородной девицы, и, когда он уносил ребенка под плащом, какой-то долговязый лакей спрашивает его шепотом: «Как ребенок, сударь?» — «Какого черта вам нужно?» — спросил врач. «Сударь, — ответил слуга, — меня это касается не меньше, чем кого-либо другого: это мой ребенок».
Некий советник во время судебного расследования, доставая из мешка судебные бумаги, вместо них вытянул оттуда зашпигованного каплуна. Все присутствующие громко расхохотались. «Это мой чертов писец, — сказал Советник, — должно быть, с пьяных глаз подложил мне одно вместо другого».
Некто Уар, обладавший довольно зычным голосом, выезжал из Парижа в деревню. Дело было на святой неделе. На заставе он увидел множество повозок, нагруженных телятами. «Ишь сколько бычков везут в Париж», — сказал он. «Вывозят тоже немало», — ответил возчик.
Покойный г-н д'Юмьер был рыжим; мать заставляла его красить волосы и однажды, находясь с визитом у м-ль де Жонпьер, одной из своих соседок по деревне, спрашивает ее: «Не правда ли, так ему гораздо лучше?». — «Сударыня, по-моему, он всегда очень мил». — «Нет, нет, скажите по совести». — «Сударыня, я никогда его иным и не видела». Она неизменно делала вид, будто не замечает, что г-н д'Юмьер рыж.
Покойный епископ Реннский был человеком почтенным и ученым; однажды к нему обратились портные с просьбой посоветовать им святого, который мог бы стать их патроном. «Но только такого, — добавили они, — который наверняка находится в раю». — «Я подумаю, — сказал Епископ, — приходите завтра». Назавтра они приходят. «Друзья мои, — говорит он им, — возьмите в патроны доброго разбойника; ибо или наш Спаситель сказал неправду, или этот разбойник в раю. Вы же знаете, что ему сказал Христос: «Ныне будеши со мною в раю»». Портные его и избрали. В какой-то легенде он зовется Димом.
Пять лет тому назад на острове Нотр-Дам можно было посмотреть за деньги четыре стенных ковра, расшитых наподобие античных и самых красивых на свете; на первом из них был изображен молодой человек с нижеследующим двустишием:
На втором мужчина лет тридцати:
На третьем был вышит мужчина лет сорока пяти с женщиной лет тридцати:
На последнем был изображен совершенно седой старик со старухой; он воздевал руки к небу и говорил:
Епископ Шалонский Виалар, желая просветить крестьян своей епархии, спросил однажды у жителей деревни, близ которой был замок: «Друзья мои, что надобно делать, чтобы спастись?». — «Монсеньер, — ответили они, — надобно укрыться в замке, когда придут ратники».
Одна женщина, оплакивая своего мужа, причитала: «Увы! Он мне всегда говорил: «Ступай к черту!» А сам первый к нему отправился».
Во время солнечного затмения 1652 года слуги графини де Фиеско глядели в зеркало. Дверь на улицу была открыта; пронесли чей-то портшез. «Гляди-ка, — сказал один из слуг, — несут в портшезе прямо на солнце».
Некий сержант из Бордо взял в плен своего отца, говоря, что пусть уж лучше заработает на этом сын, нежели какой-либо чужестранец.
Товарища Королевского прокурора в Ларошели звали Рево; это был самый никчемный писака, какие только бывают на свете. Женился Рево на вдове; на следующий день после свадьбы он заявил, что де у себя дома ему доводилось испытывать дюжину гораздо больших удовольствий, нежели это: он был девственник. С тех пор брачные утехи стали называться тринадцатым удовольствием г-на Рево.
Аббат Руччела и и некий знатный человек из Дофине были однажды у г-жи де Рамбуйе. Зашла речь о ворах. Руччела и сказал: Subito che si piglia un ladro in Italia s'impicca[357]. Бесье решил, что ladro означает «скупердяй». — «Но я не вижу в этом смысла, — сказал он, — тогда надо повесить г-на де Ростэна», — «Е ladro[358] господин де Ростэн?»[359] — спросил Аббат. Наконец, вдоволь насмеявшись, г-жа де Рамбуйе их примирила.
359
В подлиннике игра слов: