Однажды, когда ан-Нуман угощал своего друга-хашимита, подали какое-то вкусное кушанье. Хашимит еще не кончил есть, когда ан-Нуман приказал отдать кушанье нищим, и его убрали. Потом подали жирного козленка, но не успели они полакомиться им, как ан-Нуман велел унести его и отдать нищим. Потом подали чашу с миндальной халвой. Ан-Нуман очень любил это кушанье и платил по пятьдесят дирхемов, пять динаров или около того за каждую чашу в зависимости от ее размера. Только начали они есть, как ан-Нуман сказал: “Отдай это нищим!”
Хашимит ухватился за чашу и сказал: “Мой друг, вообрази, что мы с тобой нищие, и дай нам насладиться едой. Почему ты отдаешь им все, что тебе нравится? Зачем это нищим? Они могут обойтись говядиной и кашей из фиников. Пожалуйста, не отдавай им этого”.
Ан-Нуман ответил: “Так, мой друг, у меня принято”. — “Дурной обычай, — сказал тот, — мы его не потерпим! Если тебе это нужно — вели приготовить для нищих такое же блюдо, но дай и нам поесть его вдоволь или заплати им столько, сколько стоит это кушанье”.
Ан-Нуман ответил: “Я распоряжусь приготовить для них такую же еду, а что касается денег, так ведь у нищего жалкая душонка, и ему и в голову не придет приготовить такое кушанье, сколько денег ему ни дай. Он растратит их на какую-нибудь глупость — но для него она нужнее этого, к тому же он не сумеет вкусно приготовить такое кушанье. А я люблю, когда и другие лакомятся тем, чем я”. И, обратившись к рабу, он повелел ему немедленно приготовить такую же еду и раздать ее нищим. Так и сделали, а после этого, принимая почетного гостя, ан-Нуман всегда велел готовить и раздавать нищим те же кушанья, которыми угощал гостя, и приказывал убирать со стола только после того, как его гости насытились.
(8, 108, 245) Вот что сообщил мне Абу-ль-Фадль:
— Мне рассказал врач из Харрана Абу-ль-Хасан Сабит ибн Синан, что видел в семье Бохтишо бумагу, написанную рукой врача Джибрила ибн Бохтишо, которая представляла собой список даров, пожалованных ему бармекидом Яхьей ибн Халидом, его сыновьями, рабынями и детьми. В ней были подробно перечислены поместья, дома, деньги и всякое другое, и стоимость всего этого составляла семьдесят миллионов дирхемов. Они хранили эту бумагу, ибо написанное в ней вызывало удивление и внушало уважение к тому, кто ее составил.
Он сказал:
— Меня это удивило, и, уйдя от них, я рассказал об этом одному высокопоставленному багдадцу. При этом присутствовал Абу-ль-Хасан Али ибн Харун аль-Мунаджжим, и он сказал:
— А почему тебе кажется это столь удивительным? Вот какую историю рассказывал мне мой отец со слов своего отца:
— Я был, — говорил он, — при дворе аль-Мутаваккиля в день михраджана или ноуруза[63]. Халиф сидел, а ему приносили дорогие, диковинные и прекрасные подарки. В полдень ударили в барабаны, и халиф уже собирался встать, когда вошел Бохтишо — врач, сын Джибрила, сына старшего Бохтишо. Увидав его, аль-Мутаваккиль велел ему подойти поближе к трону и начал над ним подшучивать и подтрунивать, спрашивая, где его праздничный подарок. Бохтишо ответил: “Повелитель правоверных! Я христианин, я ничего не знаю об этом празднике и не знал, что в этот день полагается делать подарки”. Халиф сказал: “Ничего подобного! Я уверен, что ты пришел так поздно, потому что твой подарок лучше всех и ты хочешь это показать”.
Бохтишо сказал: “Я никогда об этом не думал и ничего не принес”. Тогда халиф крикнул: “Заклинаю тебя своей жизнью!” Потом он сунул руку в рукав Бохтишо и вытащил оттуда предмет, который был похож на чернильницу из индийского дерева. Ничего подобного никто никогда не видел. Черная, словно из эбенового дерева, чернильница была отделана золотым орнаментом невиданной красоты.
Аль-Мутаваккиль решил, что она предназначена ему в подарок, и восхитился ею. Но Бохтишо сказал: “Не спеши, господин, сначала посмотри, что там внутри”. Халиф открыл чернильницу, и вынул из нее ложечку, вырезанную из рубина. Мы были ослеплены ее сиянием и поражены и пришли в замешательство, а халиф был потрясен. Некоторое время он молчал, дивясь и размышляя, а потом сказал: “Клянусь Аллахом, Бохтишо, я никогда не видел ничего подобного ни среди моих сокровищ, ни среди сокровищ моих предков и никогда не слышал, чтобы у кого-нибудь из Омейядов или у правителей других стран была подобная драгоценность. Откуда она у тебя?”
Бохтишо ответил: “О таких вещах не спрашивают! Я подарил тебе диковину, и ты сам признаешь, что она прекраснее всего, что тебе довелось видеть или о чем тебе приходилось слышать. Ты не имеешь права больше ни о чем расспрашивать”.
63