Я ответил: “Я не могут сделать это немедленно, приходи завтра утром”. Он ушел, и я тоже отправился домой, но у меня едва хватило сил пройти от мечети до моего дома, а войдя в него, я упал без сознания. Собрались все мои домашние, и, когда я пришел в себя, стали расспрашивать меня, что случилось. Я сказал им: “Вы заставили меня растратить деньги этого хорасанца, а теперь он пришел и требует их назад. Что же мне делать? Теперь я опозорен, пропало мое доброе имя, для людей я погибший человек. Меня посадят в тюрьму, и я умру от невзгод и печали”. Все мои домашние заплакали, а вместе с ними и я.
Когда надо было читать вечернюю молитву, я не в силах был дойти до мечети и оставался в таком положении и во время ночной молитвы. Поэтому я помолился дома и сказал: “Уладить это дело может один Аллах, я полагаюсь только на него”.
Поэтому я снова совершил омовение, обратился лицом к михрабу и стал молиться, рыдая и моля Аллаха помочь мне, — и так прочел весь Коран.
Близился рассвет, а я еще не ложился спать. Я спросил своих домашних: “Что же мне делать? Этот человек скоро придет в мечеть”. Они ответили: “Не знаем”.
Тогда я велел им оседлать мула и уехал, сказав им: “Я сам не знаю, куда я направляюсь, и к вам я не вернусь, ибо я лучше погибну, чем встречусь с этим хорасанцем, потому что мне совестно смотреть ему в глаза. Если он потребует от вас деньги и пригрозит неприятностями, отдайте ему то, что осталось, и скажите всю правду, но если вам удастся от него отделаться, сохраните мое доброе имя, и, может быть, я еще вернусь с деньгами или с каким-нибудь планом, который поможет мне уладить это дело”.
Так я и поехал, сам не зная куда, без фонаря и без слуги, но уздечку со своего мула не снял. Он подвез меня к мосту, по которому я переехал на восточную сторону города. Я не слезал с мула и дал довезти себя до квартала Баб ат-Так, где он повернул на большую улицу, ведущую к дворцу халифа. На середине пути я повстречал большую процессию с фонарями, двигавшуюся от дворца. Я решил, что мне лучше отойти в сторону, чтобы меня не затолкали, поэтому я потянул за уздечку, намереваясь свернуть в переулок. Но они стали звать меня и, когда я остановился, спросили, кто я такой. “Факих”, — ответил я.
Тут они схватили меня, а когда я стал сопротивляться, их главный подъехал ко мне и спросил: “Да смилуется над тобой Аллах, кто ты? Никто не причинит тебе вреда, если ты скажешь правду”. Я ответил, что я факих и судья. “А как тебя зовут?” — спросил он. “Абу Хассан аз-Зийади”, — ответил я. В ответ на это он закричал: “Аллах велик! Аллах велик!” — и велел мне предстать перед повелителем правоверных.
Я отправился с ними. Мы прибыли во дворец, и я предстал перед аль-Мамуном, который спросил меня, кто я. Я ответил: “Факих и судья, известный под именем аз-Зийади, хоть на самом деле я к этому племени не принадлежу, но случилось так, что я жил в одном из их кварталов, поэтому меня считают зийадитом”. — “А каково твое настоящее имя?” — спросил он. “Абу Хассан”,— ответил я. “Расскажи мне, что с тобой приключилось и какая беда обрушилась на тебя. Знай, что пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, вчера не давал мне спать из-за тебя. Он приходил ко мне дважды — в начале ночи и в середине — и говорил: „Помоги Абу Хассану аз-Зийади!" Я проснулся, но поскольку я тебя не знал, то забыл осведомиться о тебе. Тогда он снова пришел ко мне и сказал: „Помоги Абу Хассану аз-Зийади!". После этого я уже боялся уснуть и с тех пор бодрствую. Я разослал людей искать тебя по всему городу. Что же с тобой случилось?”
Я рассказал ему правду, ничего не утаив, объяснил, что раньше я служил судьей при Харуне ар-Рашиде в одной провинции под началом Абу Юсуфа, а после его смерти меня сместили, я перестал получать жалованье и, не имея никакой другой должности, оказался в трудном положении, а тут приключилась эта история с хорасанцем.
Я заплакал, заплакал и халиф, и он сказал мне: “Мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Принесите пять тысяч дирхемов!” Слуги принесли ему деньги, и он велел мне взять их и положить на место тех, которые я растратил. Затем он приказал принести еще десять тысяч дирхемов и велел мне взять их и потратить на устройство моих дел и на покупку нужных мне вещей. Потом он потребовал еще тридцать тысяч дирхемов и велел мне истратить их на одежду и приданое для моих дочерей. “А в следующий день торжественного выезда, — сказал он, — явись ко мне в черной одежде[28], чтобы я мог дать тебе должность и положить тебе жалованье”. Я восславил Аллаха, поблагодарил халифа, произнес благословение пророку и повелителю правоверных и отправился домой с деньгами.