(1, 122, 228) “А Сайф ад-Дауля сделал Абу Фираса правителем Манбиджа, Харрана и относящихся к ним земель. Когда на него напали византийцы, он вышел против них во главе отряда из семидесяти человек — его охраны и приближенных, — вступил в сражение и нанес врагам тяжелый удар. Абу Фирас ожидал, что ему на помощь придет подкрепление, но этого не произошло, и он, не выдержав атаки многочисленного византийского войска, попал в плен. Несколько лет Абу Фирас оставался их пленником, и все эти годы он писал Сайф ад-Дауле, прося обменять его на высокопоставленных византийцев, которые находились в плену у Сайф ад-Даули, среди них были патриарх по имени Георгий, племянник императора и другие. Но Сайф ад-Дауля, который сердился на Абу Фираса, хотя и любил его, отказывался обменять его, потому что не хотел спасать одного своего двоюродного брата. „Если спасать — то спасать всех пленных мусульман", — говорил он.
Шли дни за днями, и только в 355 году[40], незадолго до смерти Сайф ад-Даули, Абу Фирас был выкуплен из плена. Вместе с Абу Фирасом тогда получили свободу Мухаммад, сын Насир ад-Даули, который тоже был в византийском плену, кади Абу-ль-Хайсам Абд ар-Рахман, сын кади Абу-ль-Хасина Али ибн Абд аль-Малика, которого за несколько лет до этого взяли в плен в битве при Харране, и много других мусульман.
О своем пребывании в плену Абу Фирас сочинил прекрасные стихи. Вот что послужило поводом к написанию одной из поэм. Произошла какая-то задержка в его связи с Сайф ад-Даулей, которому передали слова одного из пленных: „Если эмиру Сайф ад-Дауле трудно собрать деньги для того, чтобы нас выкупить, давайте напишем об этом правителю Хорасана". Сайф ад-Дауля думал, что это сказал Абу Фирас, потому что последний поручился византийцам за то, что они получат большой выкуп — огромную сумму денег — за пленных. И Сайф ад-Дауля спрашивал, откуда в Хорасане знают Абу Фираса. Тогда последний посвятил ему поэму, которая начиналась такими словами:
Абу Фирас написал много поэм, в которых рассказывает о том, как попал в плен, какие страдания ему пришлось перенести, жалуется на тяготы неволи и молит Сайф ад-Даулю проявить к нему благосклонность. Он украсил свои поэмы им самим изобретенными мотивами, которых не было ни у одного из его предшественников”.
(3, 114, 166) Вот что рассказал мне Абу Ахмад аль-Фадль ибн Мухаммад, сын дочери аль-Муфаддаля ибн Саламы аль-Басри:
— Однажды я был у Абу-ль-Хусайна Мухаммада ибн Убайдаллаха ибн Насравайха, когда к нему явился прибывший в Басру незнакомый поэт по имени аль-Мутарриф алъ-Химйари. Он прочитал Ибн Насравайху прекрасный панегирик, и тот велел своему рабу наградить поэта, шепнув ему, что принести. Когда поэт встал и вышел в сопровождении раба, тот передал ему вознаграждение.
Вдруг поэт вернулся из прихожей, бросил бумагу, в которую было завернуто три дирхема, на колени Ибн Насравайху и принялся поносить его в самых грубых выражениях. Он прочитал три остроумных бейта, которые сочинил тут же и в которых он высмеивал Ибн Насравайха, упоминая его имя, прозвище и родословную. После этого он удалился.
Ибн Насравайх велел мне догнать поэта. “Верни его, — сказал он, — и постарайся умилостивить его. Дай ему сто дирхемов — только пусть он никогда больше не произносит обо мне подобных стихов!”
Я побежал за поэтом, догнал его, пытался его успокоить и в конце концов предложил ему сто дирхемов. Но он ответил:
Он ушел, и я не знаю, чьи это были стихи — его или какого-нибудь другого поэта.
(3, 13, 27) Вот что рассказал мне один человек из аль-Ахваза:
— Я видел в аль-Ахвазе, — сказал он, — поэта Абу-ль-Хасана аль-Минбари ат-Таи аш-Шами у дверей дома аль-Хасана ибн Али аль-Мунаджжима, который в то время был правителем аль-Ахваза. Поэт посещал его какое-то время и восхвалял его в своих панегириках. Мы разговаривали о том, сколь переменчив нрав аль-Мунаджжима, как он бывает порой жесток и коварен. Я спросил поэта: “А каково тебе с ним?” Он ответил:
Почти то же самое сказано в сатире на аль-Хасана ибн Раджу — она столь хорошо известна, что я не привожу ее здесь полностью. В последнем бейте говорится: