Тогда Бида сказала: “Мой господин, у этих стихов своя история, и она еще прекраснее, чем сами стихи”. Он спросил, какова эта история. Бида ответила, что эта история произошла с кади Абу Хазимом.
— Это, — сказал аз-Заджжадж, — удивило нас, поскольку мы знали о богобоязненности Абу Хазима, об исключительной строгости его нрава и о том, сколь ненавистны ему всякие вольности. Вазир уговорил меня отправиться на следующее утро к Абу Хазиму и спросить его о происхождении этих стихов.
— Я, — сказал аз-Заджжадж,— пришел к Абу Хазиму рано утром и дождался, когда он освободился. С ним остался только один человек, одетый как кади, в высокой шапке.
Тогда я сказал, что хотел бы поговорить с кади наедине. Абу Хазим ответил, что я могу продолжать, поскольку у него нет тайн от человека, который остался с ним. Я рассказал ему о песне и спросил о стихах и о том, как они возникли. Он улыбнулся и сказал: “Эти стихи я сочинил в юности о матери этого юноши — и указал на сидевшего в комнате кади, который, по-видимому, был его сыном. — Я любил ее, и она, хоть и была моей рабыней, царила в моем сердце. Вот уже много лет, как со мной такого не бывает, и я давно уже не сочиняю стихов. Я прошу у Аллаха прощения за мое прошлое”. Юноша хранил молчание и так устыдился, что весь покрылся испариной.
Я вернулся к аль-Касиму и рассказал ему обо всем. Смущение молодого человека его позабавило, и он сказал:
“Мы всегда говорили, что если есть на свете человек, способный избежать любовной страсти, так это аскет Абу Хазим!”
(2, 180, 343) Я слышал от моего отца, как он пошел однажды к Абу-ль-Касиму ибн Бинт Мани, чтобы записать под его диктовку хадисы, но ему сказали, что Абу-ль-Касим ушел по какому-то делу, а было ему в то время около ста лет.
— Мы сели, — рассказывал он, — и стали ждать. Вскоре его принесли в паланкине, сняли, едва живого, и он, наконец, мог отдохнуть. Мы спросили его, какое важное дело побудило его выйти из дома и почему он не поручил его нам. Он ответил, что это не такое дело, которое можно было кому-то поручить. “Я был, — сказал он, — у госпожи Хатиф и слушал ее пение. Ее голос поразил меня!”
Мы очень удивились, узнав, что почтенный шейх, передатчик хадисов, посещает женщину, которая поет под тамбурин.
Через какое-то время я узнал из достоверного источника, что она еще жива и все еще поет, хоть ей уже семьдесят лет.
Позднее, в 361 году[49], Абу-ль-Хасан ибн аль-Азрак сообщил мне, что она умерла в своем доме, неподалеку от него, в том же году.
Рассказы о собеседниках
(2, 130, 252) Однажды я разговаривал с катибом Абу-ль-Хасаном аль-Ахвази, человеком мудрым, достойным, рассудительным, великодушным, искусным в своем ремесле и достигшим высокого положения — а он занимал важные посты на службе у султана. Он сменил на посту правителя аль-Ахваза Абу Абдаллаха аль-Бариди и стал управлять городом от имени Муизз ад-Даули, когда Абу Абдаллах бежал от эмира. Затем он стал преемником Абу-ль-Касима аль-Бариди на посту правителя Басры, а потом сменил Абу Али ат-Табари и Абу Мухаммада аль-Мухаллаби и стал правителем ахвазской провинции. Затем он был правителем Басры при тюркском военачальнике Субаши аль-Хаджибе аль-Хваризми и исполнял высокую должность при Муизз ад-Дауле, когда Абу Мухаммад аль-Мухаллаби стал вазиром. Он все пережил — и горе, и радость — и имел богатый опыт.
Мы говорили о судьбе и ее превратностях, о том, как друзья отдаляются от человека в тяжелую минуту и как редко встречается настоящая привязанность. А еще мы говорили о слышанных мной изречениях, которые приписывали Абу-ль-Хасану ибн аль-Фурату: “Да благословит Аллах тех, кого я не знаю и кто не знает меня!” и “Я вспомнил все беды, обрушившиеся на меня, и обнаружил, что ни одна из них не исходила от человека, которому я не сделал добра”.
Абу-ль-Хасан сказал:
— Это верно, но это внове и связано с убожеством нашего века, ибо в старые времена люди в большинстве своем оставались верны в дружбе, невзирая на превратности судьбы. А сейчас люди выродились и меньше придерживаются былых представлений о дружбе и обо всем том, что связано с ней. Ныне человек чувствует себя более уверенным в тех, кого не знает, ибо не ожидает от них никакого вреда, но полагает, что от людей знакомых и тех, кого он считает своими друзьями, может произойти всяческое коварство.
А все потому, что люди требуют от своих друзей того, чего сами не делают. Если вы оказываете кому-либо услугу, это обязывает и порождает враждебность. Если вы непрестанно помните о чьих-то одолжениях, это вас порабощает. Если же вы претендуете на взаимность, то враждебность ощущается с еще большей силой и влечет за собой всяческие неприятности. Даже если ваш предполагаемый друг не причиняет вам никакого видимого вреда, вы все же чувствуете себя уязвленными из-за всяких смутных подозрений и недоразумений. Когда ваши отношения переходят грань обычного знакомства, зло произрастает из доверительности и откровенности. Ибо при ближайшем рассмотрении выясняется, что всякая беда исходит от кого-то, кто знает вас и навлекает ее на вас намеренно, пользуясь своей осведомленностью, в то время как у вас меньше оснований ожидать беды от людей, вас не знающих, например от нападающих на вас в пути грабителей, потому что им безразлично, у кого забирать деньги — у вас или у кого-то другого, и так далее. Но даже в этом случае опаснее всего те разбойники, которые располагают сведениями и стремятся ограбить какого-то определенного человека.