(1, 89, 173) В наши дни его последователи верят, что божественное естество, которое было в нем, вселилось в его сына, который живет в Тустаре. Они верят также, что дух пророка Мухаммада вселился в одного человека, хашимита по имени Мухаммад ибн Абдаллах, по прозвищу Абу Умара, и называют его “наш господин”, а это у них самое высшее звание.
Мне рассказывал один человек о том, как некий халладжит пригласил его в Басре посмотреть, как этот самый Абу Умара объяснял учение аль-Халладжа.
— Я вошел в комнату, — сказал он, — под видом человека, который пришел узнать истину, и Абу Умара говорил при мне. Он был косоглазый и все время смотрел в потолок, чтобы ввести в заблуждение того, кто на него смотрел. Когда мы вышли, мой друг спросил меня, уверовал ли я. Я ответил, что стал относиться к этому учению с еще большим подозрением, чем раньше. “Этот человек, — сказал я, — почитается у вас как пророк, почему же он не может излечиться от косоглазия?” — “Глупец, — ответил мой спутник, — ты думаешь, что он косой? Он обращает свой взор к миру потустороннему!”
(1, 90, 174) Этот Абу Умара был женат на женщине из аль-Ахваза по имени Бинт ибн Джанбахш. У нее был брат, человек распутный и нечестивый, он пел под тамбурин. А отец его был человек почтенный, из знатного рода. Халладжиты верили, что этот брат — сам Мухаммад, сын Абу Бакра, Дядя Правоверных.
Вот что рассказал мне Убайдаллах ибн Мухаммад:
— Однажды мы ехали по аль-Ахвазу, и с нами был один остроумный катиб из Сирафа по имени аль-Мубарак ибн Ахмад. Когда мы поравнялись с этим братом, он поднялся и приветствовал нас. Катиб спросил меня, что это за человек. Я рассказал ему все, что знал, еще подробнее, чем здесь, после чего он повернул своего мула обратно. “Куда ты, Абу Саид?” — спросил я. “Я хочу вернуться и спросить его, что ему шепнула Аиша, Мать Правоверных, в День Верблюда[54], когда он протянул к ней руки, чтобы помочь ей сойти на землю”. Я рассмеялся и отпустил его.
(1, 91, 175) Этот юноша, сын Ибн Джанбахша, унаследовал большое состояние, и вскоре после этого в аль-Ахваз вошли дейлемиты. Тогда он стал всячески показывать, как он богат, устраивая для них разные увеселения, и так растратил большую часть своего состояния. Их языком он овладел как родным. Кроме того, он разузнал названия селений, из которых они прибыли, и всякие подробности об их родных местах. Когда денег осталось совсем немного, он купил пару мулов и пару лошадей, копья, другое оружие и снаряжение, причесал волосы, как гилянец и дейлемит, и назвался по-гилянски Хальвазом, сыном Баали, хотя отца его звали Абу Али. Он явился к Абу-ль-Касиму аль-Бариди, который в то время сражался в Басре против эмира Ахмада ибн Бувайха, с просьбой о покровительстве. А среди воинов аль-Бариди было пятьсот дейлемитов и гилянцев. История эта известна. Вот что он рассказал тому, кто мне все это сообщил:
— Когда я появлялся среди дейлемитов и обращался к ним, они не сомневались, что я свой, потому что я знал всякие подробности об их родных местах. А если у кого-нибудь возникало сомнение, я отдавал ему половину своего содержания, и он помалкивал. Чтобы казаться настоящим дейлемитом, я ел чеснок и не пытался отбить чем-нибудь его запах, так что от меня пахло чесноком, а потом шел, поднимался на возвышение и подходил поближе к Абу-ль-Касиму, которого мое пропитанное чесноком дыхание чуть не убивало наповал. Тем не менее он все больше благоволил ко мне и даже велел поставить для меня сиденье, как своему приближенному. Усевшись, я принимался ловить и бить мух в его присутствии, подражая поведению настоящих дейлемитов, так что он кричал: “Избавьте меня кто-нибудь за двойную плату от этого противного, вонючего дейлемита!” Так я оставался при нем много лет, но в конце концов моя история стала известна, и я убежал.
(2, 150, 290) Вот что рассказал мне кади Абу-ль-Хусайн Мухаммад ибн Убайдаллах, известный под именем Ибн Насравайх:
— Однажды мой дядя взял меня с собой к аль-Хусайну ибн Мансуру аль-Халладжу. Он в то время предавался молитвам, суфийским радениям и обучал Корану в басрийской мечети. Это было еще до того, как он стал проповедовать всякие нелепости. Тогда он делал все по-честному, это суфии приписали ему всякие чудеса в суфийском духе — как они говорят, “содействия”[55], — а не в духе его верований.
Мой дядя заговорил с ним, а я, тогда еще совсем мальчишка, сидел рядом и слушал их беседу. Он сказал моему дяде, что решил покинуть Басру. Дядя спросил его, почему. Он ответил: “Горожане здесь рассказывают обо мне всякие истории, мне это надоело, и я хочу быть подальше от них”. — “Какие истории?” — спросил мой дядя.
54
55